Дневник Верховского - Юрий Сафронов

В Крыму в это время находились великие князья: Николай Николаевич, Александр Михайлович и вдовствующая императрица Мария Федоровна. Все они смогли благополучно эмигрировать.

А.И. Солженицын в своей знаменитой эпопее «Красное колесо» вполне обоснованно считал повод для обысков и арестов «полным вздором». Он так описывал эпизод с арестом: «Вот уже собрано 500 матросов и солдат, следственная комиссия, несколько вожаков Совета, все возбуждены охотничьей тряской. А во главе всех подполковник Верховский — и умный же человек, а вот, не смеясь, высказывает, как это необходимо и тревожно. (Есть, есть в нем отметный гражданский отпечаток. В речах объявляет себя исконным революционером, борцом за свободу, гордится, что когда-то был разжалован в солдаты, проклинает «старый режим». Но — искал стать начальником десантной дивизии, Колчак, однако, не утвердил.)

Ну что ж теперь Колчаку, не отменять волю Петрограда, езжайте…

…А тем временем отряд Верховского торжествовал победу над великими князьями: были застигнуты врасплох, спящими! К Марии Федоровне вошли в спальню, обыскивали саму императрицу и ее постель. Александр Михайлович протестовал, матрос наставлял на него револьвер. Николай Николаевич заявил, что беспрекословно подчиняется правительству. Нашли несколько ружей и коллекцию кавказского оружия, забрали. Реквизированы у Романовых все автомобили, изъяты пуды личной переписки, Евангелия с какими-то пометками. Контрреволюционная организация не найдена, слухи о тайных ночных собраниях не подтвердились. Не оказалось и радиотелеграфа, но в указанном месте обнаружен кинематографический аппарат, работающий электричеством. (Потом открылось, что во время обысков было воровство — и еще произвели обыск обыскивающих.) Прекращен к Романовым всякий доступ, и стоит вопрос о сосредоточении их в одном месте»{382}.

Великий князь Александр Михайлович, непосредственно находившийся во время обыска в Крыму, несколько иначе излагал эпизод с обыском и арестом. Матросов, по его воспоминаниям, было 50, а не 500; из воспоминаний великого князя не совсем понятно, кто же именно был назначен комиссаром (бывшим ранее членом Государственной Думы). Личная переписка, изъятая в ходе обыска из письменного стола, не могла весить «пуды»{383}.

Интересная деталь: вдовствующая императрица Мария Федоровна в своих дневниках в связи с обысками не упомянула Верховского, которого знала лично. Возникает вопрос — почему?

Заслуживает внимания, что после своего первого ареста Верховский был переведен с Гороховой, д. 2 в известную тюрьму Кресты, где в это время библиотекой заведовал бывший великий князь Николай Михайлович, также находящийся под арестом. Он упрекал Верховского за то, что тот арестовывал в Крыму великих князей Николая Николаевича и бывшую императрицу Марию Федоровну. Николай Михайлович смеялся над Верховским: «Вы нас арестовывали в апреле, а теперь сидите вместе с нами. Во-первых, вам поделом, а во-вторых, учитесь истории, — Николай Михайлович был известным историком, — в революционной борьбе нет середины. Если вы не идете с последовательными революционерами, то, как видите, вы оказываетесь за одной решеткой с нами»{384}.

А.И. Солженицын со всей силой своего таланта и значительной долей художественной составляющей (в отношении Верховского) изложил эпизод со спасением Верховским от кровавой расправы над офицерами Севастопольского гарнизона: «Затем выступил начальник штаба десантной дивизии, молодой подполковник Генерального штаба Верховский. Это был типичный интеллигент, забредший в армию, переодетый в штаб-офицера, вся фигура с мягким извивом и такой же голос со вкрадчивой зачарованностью, и очки интеллигентские, и мысли, но изложенные находчиво. Перенимая теперешний тон, он обернулся лягнуть «старый строй»: не было снарядов, а теперь совершилось великое чудо — единение всех классов населения, и вот во Временном правительстве рабочий Керенский и помещик Львов стали рядом для спасения отечества. А в петроградском Совете рабочих депутатов заседают такие же русские патриоты, как и все мы здесь. Офицеры не имеют права стоять в стороне, предоставив событиям саморазвиваться, иначе мы потеряем доверие солдат. Родина у нас одна, и мы должны строить ту, которая вышла из революции. Верховскому хлопали не кадровые, а младшие офицеры военного времени, такие же интеллигенты, как и оратор. Но получалось так, что его выводы о братстве и сотрудничестве с солдатами сомкнулись с выводами Колчака»{385}.

А.И. Верховский действительно в полной мере обладал ораторским искусством, что отмечалось многими современниками: выступал ярко, аргументированно, искусно оперируя фактами, подчас с излишней жестикуляцией. Толпе это нравилось, и она становилась управляемой — сильная страсть передается окружающим быстрее, чем доводы рассудка.

А.И. Солженицын восторженно-иронично писал: «Севастопольское чудо! — так уже называли в Петрограде первые успешные революционные недели Колчака… Повсюду в России пошел развал — а Севастополя как бы не касался!»

Все начиналось с мартовского офицерско-матросского собрания, где прибывший думский делегат Туляков «искренне нес социалистическую галиматью…»{386}.

Адмирал Колчак, воспользовавшись советом подполковника Верховского, вдруг ясно понял, что нужно действовать без промедления, срочно создать матросские и солдатские комитеты — две трети от команд, треть от офицеров, поставив к руководству «нужных» людей. Верховским были срочно разработаны демократические правила судовой жизни, внедренные в повседневную практику приказом за подписью Колчака. Самым важным было правило, чтобы любые решения комитетов должны были утверждаться и центральным комитетом и Колчаком, без чего они были недействительны. Против такого порядка Севастопольский Совет не возражал.

Автору «Красного колеса» А.И. Солженицыну решительные и разумные действия Верховского явно нравились, но в своей книге облик Верховского он описывал все же с известной долей иронии: «А что злокачественно развивалось по всей армии, как чирьи, как нарывы, — это комитеты. Они передавались от части к части эпидемически. Невозможно было их подавить — но вот уже месяц бились, как их использовать на пользу боеспособности. В конце марта, как раз при Гучкове, приезжал в Ставку из Севастополя вкрадчиво-сладкий подполковник Верховский и с воодушевлением описывал, как, будто бы, севастопольские комитеты разумно регулируют стихийное солдатское движение в направлении государственной пользы. И Гучкову понравилось, и он поручил Ставке разработать единое положение о комитетах. Да если уж все равно зараза лилась, то лучше было забрать ее в твердые каналы: стараться ограничить их хозяйственными функциями, усилить в них влияние офицеров. И Алексеев тогда же подписал приказ “о переходе к новым формам жизни”»{387}.