Любовь-нелюбовь - Анхела Бесерра

Она смотрела на свое завершенное творение и вдруг ощутила безудержное желание танцевать. Она уже столько лет не танцевала! Ей захотелось, чтобы луна и ветер ласкали ее тело. Может быть, это луна зовет ее? Фьямма попросила Эпифанио оставить ее одну и, стоя на самой вершине холма, одетая в белое, начала танцевать, напевая мелодию их с Мартином первого болеро... В нем говорилось о море и о волнах. Фьямма закрыла глаза и медленно начала кружиться вокруг своей последней скульптуры. Она подняла руки, словно обнимала Мартина.

Она плыла в танце, и ей казалось, что она снова юная и счастливая девушка, что ее голова лежит на плече влюбленного тридцатилетнего Мартина, она поет и смеется, а он целует ее в смеющиеся губы. И в этот момент ее тело охватил жар, словно сотворенный ею мраморный огонь ожил и запылал по-настоящему.

Но она ничего не чувствовала... Тело стало легким... И вот огонь уже растопил его.

Когда Эпифанио поднялся на холм, он увидел в лунном свете холодное тело Фьяммы, лежавшее в луже крови. Охваченный горем, растерянный, он приложил ухо к окровавленной груди женщины, которую любил больше матери, но услышал лишь вой ветра.

Эпилог

В небе над пляжами Гармендии-дель-Вьенто множество бумажных змеев с длинными хвостами танцевали по воле ветра — впервые за много лет легкого и ласкового — медленный и ритмичный воздушный балет. Старый город стоически перенес длившийся десятилетие погодный катаклизм.

С того дня, когда Мартин Амадор узнал ужасную новость, прошло два месяца, но он все еще не пришел в себя. Он не мог примириться со смертью Фьяммы деи Фьори. Долгие часы Мартин просиживал на берегу, вглядываясь в горизонт и записывая полные горечи стихи, пока солнце не тонуло в соленом море.

Он помнил каждое слово Фьяммы, произнесенное ею во время их давних прогулок. Вот и сейчас, глядя на танец воздушных змеев, он вспоминал, как однажды она сказала, что они напоминают ей отлетевшие души людей. Живые души. Он думал, что и Фьямма останется жива, пока жив он сам. Будет жить в его сердце всегда. Он не даст ей умереть.

Он будет смотреть на волны, чтобы увидеть ее белозубую улыбку.

Будет окунаться в морскую пену, словно в смех Фьяммы.

Будет угадывать в очертаниях облаков слонов, дельфинов, кроликов и лица людей.

Он снова будет собирать раковины, но не один: каждый раз, когда рука его будет опускаться, чтобы подобрать очередную находку, рядом с нею будет опускаться другая, невидимая рука.

Он будет слушать дождь, следить за полетом чаек, гладить рукой камни, чтобы они разговаривали с ним в тишине. Будет слушать сонаты Бетховена и Моцарта, которые любила Фьямма, и пить "Маргариту". Фьямма будет рядом с ним, что бы он ни делал. За то время, что ему осталось, он напишет историю их загубленных жизней.

Мартин вновь и вновь возвращался в те места, где бывал когда-то вместе с нею.

Вот уже четвертую субботу подряд поднимался он к обрывистым скалам, где прежде любила уединяться Фьямма. Впервые они пришли сюда вместе, случайно обнаружив это место во время утренней прогулки, и Фьямма, придя в восторг, разделась и начала упрашивать Мартина искупаться в этом потаенном местечке, где их никто не может увидеть, нагими. Но Мартин, с его сдержанностью и семинарским воспитанием, удержал ее, заставил устыдиться своего желания. Сейчас он понимал: Фьямма просто любила жизнь. Странный парадокс, думал Мартин: то, за что он полюбил Фьямму, когда только узнал ее, позднее стало объектом его критики.

Сидя на скале, где Фьямма любила медитировать, он принял решение отправиться на улицу Альмас.

Уже больше десяти лет с того вечера, как он, собрав чемодан, ушел к Эстрелье, Мартин не бывал там, где когда-то был его дом. Он боялся встретиться с прошлым, но встреча была неизбежной.

Мартин пересек город, сгибаясь под тяжестью страха и печали. Он очень похудел, глаза потемнели и ввалились, плечи сгорбились. Обойдя городскую стену, он свернул в одну из старых улочек, всю засыпанную желтыми лепестками "золотого дождя" — эти деревья уже отцветали. Крики чаек заставили его поднять голову. По дневному небу плыла луна, но Мартин уже не видел в этом поэзии. Душа его высохла, как и тело. Он шагал два часа, пока не добрался до своего дома. Подойдя к подъезду, беспомощно остановился. Он и сам не смог бы сказать, что хотел здесь найти. Надеялся, что в этих стенах до сих пор страдает взаперти его душа? Хотел наполниться воспоминаниями, чтобы иметь силы жить дальше? Каждый новый день приносил ему боль.

Мартин с трудом поднялся по крутой витой лестнице старого дома и, добравшись до площадки верхнего этажа, остановился потрясенный.

Дверь, ведущая в квартиру, была заткана толстым серым слоем паутины. Все дышало запустением и заброшенностью. Казалось, уже несколько веков никто не поднимался сюда. Все было прежним и в то же время мертвым. Неодушевленное тоже умирает, с горечью подумал Мартин. Он вспомнил, как они красили эту дверь. Вспомнил прекрасное разрумянившееся лицо Фьяммы, испачканное краской. Это она настояла тогда на нежно-голубом цвете: сказала, что это ворота, ведущие на небеса. Дверь ни разу не перекрашивали: сначала, потому что, выцветая, краска образовывала на поверхности причудливые волны, которые очень нравились Мартину и Фьямме, а потом они перестали замечать друг друга, а не то что дверь.

Мартин снял рукой липкую паутину. Дверь по-прежнему была красива. Он вынул из кармана платок и очистил замочную скважину, которая была плотно забита песком. Он не знал, как открыть дверь, потому что свой ключ он оставил на кровати, вместе с письмом от адвоката, в тот вечер, когда собирал чемодан, чтобы уйти к Эстрелье.

Антонио говорил ему, что никто не бывал в их квартире со времени отъезда Фьяммы в Индию. Из уважения к ее памяти.

Со всей силой, что еще оставалась у него в шестьдесят лет, Мартин Амадор обрушился на дверь. Но та не поддалась. Он попробовал еще раз, потом еще и еще... и оказался лежащим на выбитой им двери В прихожей своей бывшей квартиры. Перед ним открылась ужасающая картина. Все было покрыто серой пылью, словно пеплом. Простыни, которыми Фьямма укрыла мебель, за долгие годы отсырели и покрылись пятнами плесени. Плющ через щели ставен заполз с давно заросшего им балкона в комнаты и уже завладевал статуями и лампами. Куст голубых роз превратился в пучок сухих палок с обломанными колючками. Болтались обрывки гамака. А в воздухе, казалось, навсегда застыло страдание и одиночество. Даже вещи уже умерли. Это было кладбище — кладбище воспоминаний.

Мартин с трудом приподнялся. Прошлое лавиной обрушилось на него. Он не мог рассмотреть ни одного предмета — слезы застилали ему глаза. Он сидел на полу, среди побегов плюща и тишины. Бумага, которой Фьямма заклеила оконные стекла, давно отстала, сморщившись под лучами беспощадного солнца, кар-тины валялись на полу, задушенные всемогущим плющом. На столах все еще стояли, почти засыпанные пылью и песком, фотографии, на которых Фьямма и Мартин были вместе.