Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

– Гриша, но мы только нашли, – расстроенно вознегодовал пристав.

– Я не могу. Я пойду наверх… я п-пойду п-посижу с Капланом, а потом вы мне расскажете, что тут…

– Гриша, – Арсений стиснул его локоть, – трусливое бегство – дурное решение. Крепитесь.

Они минуту смотрели друг на друга, как травленый зверь и заклинатель. И Гриша сдался.

Они сели в круг прямо на полу, кто на коленях, кто по-турецки, два фонаря поставили по обе стороны от Арсения. И он продолжил:

– «31 дек. 1900 г. Обо мне забыли. Завтра наступает Новый год. А ко мне никто не спускался уже неделю.

15 янв. 1901 г. Теперь ко мне спускается одна высокая дама, никогда со мной не говорит, но велит снять сорочку и осматривает мою кожу. Я бы решил, что она врач, но она не дает мне никаких лекарств, чтобы остановить распространение этих язв. И не боится заразиться. Это для меня загадка.

6 марта 1901 г. Меня мучают подергивания в руках и ногах. Отчего это может быть? Наверное, длительная инфлюэнца, которая едва не отправила меня на тот свет, имела последствия. Со времени моего рождественского одиночества меня ни разу не забыли накормить. Столько дней воистину божественного наслаждения. Горячий бульон и свежий хлеб. Радость Робинзона!

25 мр. 1901 г. Если бы я только мог знать, когда в этом году Пасха. Но с тех пор, как умер отец Николай, я Пасхи не праздную. А так бы хотелось хоть раз отстоять по-настоящему службу, похристоваться хоть с кем-нибудь. Но мне никогда больше не попасть в церковь, тем более в Светлое Воскресение.

1 апр. 1901 г. Сегодня он проговорился. Он сказал, что нынче – понедельник. Я не смог скрыть радости, теперь буду составлять календарь. Теперь не забуду, какой вчера был день недели, какой будет завтра. Вчера было воскресенье. А я как раз весь день провел в молитве, сердце все чувствует.

2 апр. 1901 г. Вторник.

3 апр. 1901 г. Среда.

4 апр. 1901 г. Четверг. Попросил бумагу и новый карандаш. Не дали. Бумаги осталось три страницы, огрызок карандаша трудно удерживать в руке. Я очиняю его собственными зубами и ногтями. Что я буду делать, когда мои запасы кончатся? Когда-то давно, когда я еще жил не как пленник здесь, но с надеждой выбраться и уехать с любимой женой и дочерью в Европу, как мне обещал он, мне давали тетради. Я только и был занят тем, что записывал в них все, что помнил по учебе. Чернилами! Про Тевтонский орден писал, ведь сижу я в тюремной камере замка, некогда принадлежавшего ордену, ставшему потом Тевтонским. Но мои тетради он отнял. Оставалось три чистых, я их спрятал в одежде, в расселинах каменной кладки. Тут подвалы большие. Он не нашел ни одного моего тайника. Если б нашел, то сжег бы у меня на глазах. Ему так нравится мучить. А повода совсем не осталось, я весь в его власти и даже жизни уже своей не жалею, я стал для него скучным.

Но так устроена природа человеческая, человеку нужны люди, в одиночестве становится тошно и страшно. Сначала ты разговариваешь с воображаемыми собеседниками, потом голоса в голове становятся неумолчными. И ты молишь Бога, чтобы хоть кто-нибудь спустился к тебе. Такая радость – смотреть на живого человека, в его глаза, слушать звуки его речи, увериться, что ты себе его не выдумал, что такие же, как ты, существуют на земле. На земле, а не под нею.

А он единственный, кто приходит поговорить со мной.

Когда-то он был так нежен, что мне казалось, если я отвечу на эту нежность, он сжалится и выпустит. Ева уже была похоронена. У меня был только Тобин, мой сердечный друг Тобин…»

Шумный вздох Данилова прервал чтение. Арсений поднял тяжелый взгляд, в котором смешались сочувствие и нетерпение. Соня нашла ладонь Гриши и сжала ее.

– Это будут читать в суде? – со слезами в голосе проронил он.

– Да, будут. – Арсений старался быть твердым. – Это будет оправдательным документом вашего отца. Он умер, но не отомщен. Вы отомстите за него и обретете покой.

– Не обрету, – глухим шепотом ответил Данилов, – я стану еще большим посмешищем.

– Вы станете сильным и закаленным, – возразила Даша, взяв учителя истории за другую руку, и принялась успокаивающе гладить рукав. – Давайте дочитаем. Неужели вы не хотите знать, почему умерла ваша мать? Наверняка ваш отец оставил ответы на все вопросы, которые мучили вас всю жизнь.

Данилов смирился. Арсений расправил листок.

– «3 мая 1901 г. Сегодня он вспомнил про дуэль. Забавно, прошло уже столько лет с того дня, как Ева испустила последний вздох. Он вспомнил мои слова, брошенные сгоряча, и сказал, что мое требование будет удовлетворено. Сказал, надо набираться сил, потому что это будет честная дуэль на шпагах. И тон… Этот его тон. Почему он так резок? Что я сделал не так? Наверное, болезнь продолжает творить с его головой свое черное колдовство. Я и сам чувствую, как после появления этих язв на моих руках и лице в голову лезут мысли бредовые, извращенные, как картины Босха. Неведомо, чем жив еще бедный Тобин, болеющий уже столько лет.

5 мая 1901 г. Пытаюсь высчитать, какой сегодня день недели. Мысли путаются. С того понедельника месяца не прошло, а я уже сбился со счету. Высчитываю, получаю каждый раз другой результат. Мы очень давно не говорили. С каких пор, не вспомню, он стал холоден, все реже приходит. Не понимаю, чего он стыдится? Того, что стал причиной моей болезни?

6 мая 1901 г. Уже третий месяц, как мне вернули мое меню, когда я был болен инфлюэнцей. Каждый день горячий бульон, грибное масло, паштеты и душистый свежеиспеченный хлеб, своим божественным запахом способный свести с ума и вознести до небес. Живу от прихода до прихода слуг. И вспоминаю часы наших бесед. Обрел пищу земную, а духовную потерял.

26 мая 1901 г. Сижу в своей старой изодранной сорочке, но чистый, как ангел небесный. Потому как сегодня для меня спускали деревянную лохань и всего вымыли. По подвалу гуляет дух мыл и одеколонов, кружащих голову. До чего радостно! Десять лет не мылся.

1 июня 1901 г. Приходил цирюльник. Приносил зеркало. И я видел свое лицо. Мне остригли волосы, которые мешали и лезли в уши, сбрили бороду, которая подметала пол, когда я усаживался на камни. Но вот беда – без ногтей мне не очинить карандаша. Если бы он проведал о существовании второго моего дневника, он бы перевернул все вверх дном. Изредка меня