ремя Вспомнить. Хроники Метрополии. Часть 1 - Наталья Норд

― Что? Откуда здесь...Кто...Что ты сделал, охотник? Домин. Я точно помню, он не выпадал! Я бы заметила. Он вообще никогда у меня не выпадал! Тот жрец, он приходил вчера и требовал, чтобы я рассказала...но Домина не было...были бершанцы...и твари...и девы, но Домин так и не лег...

Сегред понял, что перепутал карты - поднял с пола ту, что выпала из неиспользованной колоды. Он пробовал объяснить, сказать, что сам подложил в расклад иксид, приведший чародейку в такое возбуждение, но Золла не слушала его - она всматривалась в темное изображение, потом взяла картонку двумя пальцами и с торжествующей улыбкой показала Сегреду. Охотник смущенно пожал плечами, он думал, что женщина отругает его за испорченный расклад, а та тыкала ему в лицо картой с изображением черной фигуры, с белесым пятном вместо лица, на фоне узора из тысяч глаз.

― Теперь все сложилось, ― сказала Золла, улыбка сменилась выражением тревоги. ― Он вернулся. Домин. Тот жрец, пастырь мертвых, он все-таки смог...у него получилось собрать их всех. У пленсов теперь есть пастырь...Охотник, ты станешь свидетелем Его силы, мы все станем. Будет бой. Пять стихий. Огонь, вода, ветер, земля и человеческий Дух.

― Прямо сказка. А девы? ― попробовал пошутить Сегред, которому стало немного жутко. ― Девы хоть будут?

Золла вдруг посмотрела на охотника темно-карими глазами со зрачками такими огромными, что они поглотили почти весь цвет, и, усмехнувшись, протянула медовым голоском:

― Будут, сладкий мой, какая сказка без заколдованных дев? И девы будут, и лисы, и демоны, и даже сажеская дочь будет. Наиграешься вдосталь.

Глава 15. Тан-Дан

432 год от подписания Хартии (сезон весны).

Тайила.

Холодно. Тай снилось, что Шептунья разрешила ей постелить под соломенный матрас овечью шубу, но наказала шкуру добыть самой. Девушка вышла на луг с огромным острозаточенным ножом в руке и гонялась за овцами, а те разбегались от нее, звеня бубенчиками и почему-то гулко топая копытами по зеленой траве. Звук стал нестерпимым, и Тай проснулась. В прихожей дребезжал колокольчик, и девушка села в кровати, таща на себя сползшее одеяло и пытаясь сообразить, почему прислуга не идет открывать. С трудом она все-таки вспомнила, что Алота и Доф вместе с сиделкой уехали за город четыре дня назад, а приходящей помощнице по хозяйству Тайила сама дала выходной накануне праздника.

В дверь не только звонили - в нее стучали, громко и настойчиво. Тай накинула шаль поверх ночной рубашки и босиком пошла в прихожую, настороженно прислушиваясь. Проходя мимо гостиной, она увидела, что Мейри, разметавшись и высунув из-под одеяла голую ногу с загрубелой пяткой, спит на диванных подушках перед потухшим камином, там же, где вчера поздним вечером за оживленной беседой ее сморил сон. Но полу стояла миска с орехами, вернее, ореховой скорлупой, а на блюде досыхали корки от луковых пирожков. Славно они вчера попировали, вспомнила Тай. Они вообще разленились вконец после отъезда Дофа и Алоты: за едой бегали в булочную на углу, грызли конфеты, допоздна валялись у жаркого камина, читая книги из библиотеки адмана Ларда, бессовестно спали до четвертой четверти. Тай сначала неуверенно протестовала против лености и безделья, но потом, разглядев, как осунулась и посерела Мейри после семиднева с лишним напряженной сажеской работы с Алотой, махнула рукой на дисциплину и четыре дня тоже только спала, читала, болтала и жевала.

Стук не умолкал. Тай пришло в голову, что Доф прислал весточку из домика на реке, где восстанавливала силы по настоянию Мейри почти выздоровевшая Алота. Она открыла. За дверью, с упоением дергая за веревку от колокольчика, стоял паренек лет двенадцати в желтом фартучке цеха гостеприимных заведений.

― Что тебе?

― Я из корчмы, от ораты Рыбки?

― Рыбки? Ах, Рыбки!

Тай вспомнила, что в письме, четверть сезона назад отправленном господину Армееру, указала адрес гостиницы над корчмой, той самой, в которой познакомилась с адманом Лардом. На всякий случай она заплатила дочери корчмаря, подавальщице Рыбке, пару медяков, чтобы та сообщала ей о почте, прибывающей на имя ораты Ном. Господин Армеер, должно быть, прислал ответ.

― Давай письмо.

― Ты ората Ном?

― А кто же еще?

Мальчик осмотрел Тайилу с головы до пят.

― Похожа?

― Ну да, рыжая и с веснушками. Пять медяшек за доставку.

― Ого! Ладно, на. Постой! ― Тай с удивлением разглядывала конверт с оттиском в виде дымящейся чашки с коричневой жидкостью. ― Ты не знаешь, кто доставил это письмо?

― Так, лавочник из 'Диковинок' приходил. Ората Рыбка велела тебе отнести.

― Ну, благодарю. И Рыбке спасибо от меня передай.

Мальчишка поскакал вниз по мраморной лестнице, на бегу водя пальцем по роскошной лепнине.

'Диковинки'? Ах, да! Лавка-кофейня на Старой Площади, в которой Тайила договаривалась о продаже карт и откуда отправляла посылку для четы Армеер. После кражи девушка ни разу туда не заходила.

― От кого? ― Мейри стояла в дверном проеме, настороженно глядя на конверт.

― Не знаю, ― Тай вскрыла конверт и пробежала глазами несколько небрежных строк. ― Как странно. Лавочник из 'Диковинок' просит меня прийти сегодня туда во вторую четверть дня. Неужто он еще помнит о нашем договоре?

― О каком договоре?

Тай не рассказывала новой знакомой о своем прошлом - побывав на грани жизни и смерти, волей-неволей начинаешь осторожничать. Мейри знала то же, что и Алота, и Доф: скромная чтица из Предгорья переехала в столицу после смерти пожилой покровительницы. Тайилу немного пугали проявления искусства Пятихрамья - за семиднев с лишним у постели 'порченой' она насмотрелась на то, как, сопротивляясь и причиняя боль, выходит из тела человека пленс-паразит, повинуясь сажескому приказу. Дофу при виде мучений Алоты иногда становилось плохо, и он, откровенно плача, уходил в свою комнату, чтобы отдышаться. Им даже пришлось на это время отказаться от помощи сиделки, чтобы недалекая, болтливая ората не разнесла лишних слухов.

Тай поразило, как в один из вечеров, словно по неслышной подсказке, Мейри, прикрыв глаза, сообщила Дофу о смертной порче, наведенной на его подругу детства через кладбищенскую землю, высыпанную у входа в лавку. О том, как однажды, ранним утром, открывая магазинчик, Алота перешагнула через узкую полоску неприметной пыли с могилы самоубийцы, как заключенный в сухую землю мертвый дух, словно мечом, пробил ауру девушки от промежности до горла. Тот, кто все подготовил, знал о ее привычках и обязанностях. Алота должна была умереть и умерла бы, если б не вмешательство богов. Мейри призналась, что никогда ей не было так тяжело разрывать связь с паразитом, что противостоял ей кто-то настолько сильный, что каждое ее усилие ударялось о глухую стену чернейшей магии. Однако стихии сделали свое дело.