Ястреб халифа - Ксения Медведевич

Из рассказов о славных деяниях и хроник:

Всевышний в каждую эпоху избирает одного из людей, прославляет и украшает его достоинствами государя. Он связывает с ним благо вселенной и спокойствие рабов; от него же зависят разруха, смуты, мятежи. Страх и трепет перед ним распространяет Он пред сердцами и очами тварей, дабы люди проводили дни в его правосудности, были бы спокойны и жаждали бы продления его державы. Если же среди рабов проявится мятежность, небрежение к шарийа или преступление и Он захочет послать им наказание, дать им вкусить возмездие за их деяния – да не даст Бог, преславный и всемогущий, нам такого удела, да удалит от нас этакое несчастие! – то таким людям Всевышний пошлет невзгоды всякого рода: злосчастие мятежа, гнев, оставление без помощи; они лишатся доброго государя, друг на друга обнажатся мечи, польется кровь; тот, у кого сильнее длань, будет действовать как захочет, так что грешные люди погибнут в этих несчастьях и кровопролитиях, подобно тому, как огонь, падая в заросль тростника, сжигает начисто не только то, что сухо, но и то из сырого, что соседствует с сухим.

Так случилось, что в 409 году аята халиф Аммар умер, и в аш-Шарийа произошла смута.

После гибели халифа Аммара многие эмиры подняли мятеж в восточных областях государства и провозгласили халифом юношу Ибрахима аль-Кадира по прозвищу Ка’им, про которого говорили, что он из праведных Аббасидов.

Про Ибрахима аль-Кадира ходило много слухов. Кто-то провозглашал его истинным святым и ученым, а кто-то говорил, что он вовсе не сын Мусы аль-Кадира и не Аббасид, ибо на самом деле его отец – раб-садовник, соблазнивший любимую невольницу старого Мусы. Так говорили люди на базарах, приводя надежное свидетельство управляющего замком аль-Кадиров в горах под Нисибином, который клялся, что добросердечный господин его не поддался жажде мести, но поступил как предписывает шарийа: лишь после того, как невольница-прелюбодейка произвела на свет младенца, Муса приказал вывести ее на стену замка и скинуть на камни, а мальчика пожалел, сохранил ему жизнь и назвал сыном.

Впрочем, люди склонялись к тому, что Ибрахим аль-Кадир унаследовал душу матери и отца, живших и умерших в прелюбодеянии и нечестии, и имел сердце не благородного Аббасида, а низкого раба, не знающего истинной веры. Ибо юноша поистине являл собой образец всех мыслимых заблуждений и пороков: он читал языческие книги, волхвовал, вольнодумствовал, отрицал шарийа и проводил свое время в пирах и попойках, тратя тысячи и тысячи золотых на покупку красивых девушек и мальчиков.

Видя такое поругание устоев государства, великая госпожа и мать будущего халифа Фахра ад-Даула отправила в Нисибин войска, дабы покарать мятежников и залить угли костра мятежа кровью бунтовщиков.

Низам аль-Мульк, «Книга о правлении».

Нисибин, семь месяцев спустя

Дожди зарядили еще неделю назад.

Оливковые рощи у подножия холма, на котором раскинулась крепость, сгорели в первые месяцы осады. Кривые обугленные палки торчали из расползающейся грязью земли. Безобразно растопырившиеся черные остовы деревьев казались безмолвными свидетелями человеческой злобы перед лицом Всевышнего.

Над мертвой рощей полого уходили вверх нагромождения искрошенных камней, а над ними низким венцом лежали стены Нисибина. Слева, в дождевом тумане, виднелись три прямоугольные воротные башни. Над мелкими, едва видными издали зубцами отчетливо вырисовывались мощные уступы замка. Громадный мирадор главной башни чернел широким, издалека видным проемом. Холм постепенно заволакивало серой пеленой крепчающего ливня.

По левую руку плоская неоглядная долина щетинилась аталайями – одинокие башни маленьких селений упрямо торчали среди изломанных деревьев и рисовых полей. Коричневая жижа с дичающих участков мешалась с грязной водой переполненных оросительных каналов.

На горизонте в серой пелене угадывались гранитные скалы аль-Хашимийа. Они неожиданно вздыбливались отвесными стенами и так же резко опадали – словно ангелы Всевышнего воткнули их среди гладкой сухой равнины, подыскивая им применение в соседнем Биналуде, да так и позабыли среди высохшей желтой травы и рощиц каменного дуба. Чудом удерживающийся на отвесных скалах неприступный Хисн аль-Кадирийа, родовой замок аль-Кадиров, почти сливался с каменными выступами и прятался среди низких облаков. Светлые пролеты чудо-моста, соединяющего замок с укрепленным городком на соседней скале, едва угадывались среди размывающих пейзаж дождевых струй.

Домишки предместий Нисибина, некогда белые, прятались за замковый холм и уступами спускались к его подножию. С места, где войска Тарика разбили лагерь, их почти не было видно. Предместье пустовало уже более полугода: его сожгли еще при первом штурме. Потом туда снова сползлись люди и начали упрямо белить свои домики. Второй штурм покончил с предместьем окончательно.

В ложбине между скалистым подъемом к крепости и склоном соседнего холма было тесно от человеческих спин. Тысячи и тысячи людей в некогда белых, а теперь грязных одеждах, стояли на коленях среди глубокой грязи и творили намаз. Тысячи и тысячи паломников в родовых цветах Аббасидов, пришедших увидеть Ибрахима Ка’има, нового святого имама: они стягивались изо всех окрестных вилаятов. Городки недаром называли Белыми селениями – отсюда пошли хашимиты, племя Сабихи, праведной матери Аббаса, сына Благословенного. Люди приходили и уходили, довольствуясь благословением имама, который показывался в широком проеме мирадора и отпускал верующих.

Еще говорили, что имам скоро станет мучеником: войско неверного нерегиля, цепного пса сумеречной ведьмы, рано или поздно возьмет и Нисибин, и замок аль-Кадиров. Ведьма, говорили люди, отравила молодого халифа Аммара, призвала из степей злобную тварь и кощунственно расселась – о подлая! о нечестивая! – на престоле халифов. А теперь вот спустила своего сумеречника на последнего праведного Аббасида.

Правда, находились такие, что говорили: молодой Ибрахим Ка’им продержался в осаде полгода – дольше чем кто бы то ни было перед лицом заколдованного воина. Всевышний хранит «Идущего правильным путем» – и ныне явленный верующим имам одолеет неверную собаку, сгонит с престола злую ведьму и восстановит в халифате законы шариата. С земледельцев перестанут брать недозволенные налоги и гонять на строительство оросительных каналов и стен замков, вернут землю тем, у кого ее отобрали за долги, повсеместно восстановят веру и справедливость. Тогда все люди станут равны перед лицом Всевышнего, как и говорил Али.

– Велик, велик Всевышний, нет Бога, кроме него, и Али его возлюбленный посланник!.. Велик, велик Всевышний, велик и милостив, и нет Бога, кроме Всевышнего!..

Протяжные возгласы муаззинов с минаретов в крепости сливались с нестройным хором припадающих к молитвенным коврикам паломников у подножия холма – и вступали в тягучую, неспешно-благоговейную перекличку с призывами на молитву, звучавшими в лагере войск Тарика:

– Велик, велик Всевышний, нет Бога, кроме него, и Али его возлюбленный посланник!.. Воистину это так, да склонится перед истиной каждое имя!..

– …Да склонится перед истиной каждое имя!..

Морщась и кривясь, Тарег опустил полог шатра: сторожевые вышки, с которых кричали муаззины, располагались по углам ограды. Довольно далеко от холма, на котором разбили ставку командующего, – но пронзительное завывание ввинчивалось в протестующий разум так, словно кричали над ухом.

– Хочешь попробовать?

Исхак ибн Худайр вольготно развалился на подушках. Он нисколько не похудел, и сейчас его проворные толстые пальцы перебирали на блюде знаменитые макилийские – огромные и мягкие – финики.

– Говорят, в мякоти весу – десять дирхам…

– …а в кости – один дирхем, – рассеянно отозвался нерегиль и вернулся на свое место на ковре. – Скажи мне лучше, почему это я поспешил?

Пожилой ашшарит поскреб седоватую щетину на щеке:

– Ничего бы с ней и с мальчиком не случилось. Братья держали бы их под замком – только и всего. Во всяком случае, пока бы не добились провозглашения титула для Хашайра ибн Умара. А этого бы не произошло… – тонко улыбнулся Исхак ибн Худайр.

Сейчас на нем был самый простой коричневый суконный кафтан и такая же простая шерстяная аба. Грубую накидку не украшали даже полосы, и опального вазира можно было принять за поиздержавшегося в дальней дороге купца.

Ибн Худайр откусил от финика, неспешно прожевал и оглядел закутанного в траурное серое одеяние Тарика. Нерегиль сидел неподвижно, как каменная статуя в развалинах языческого храма. Вазир продолжил:

– Ты спугнул своего побратима. Спугнул Хасана ибн Ахмада. По моему плану, он должен был дойти до столицы, схватиться с братьями и освободить старого аль-Кадира.