Дикие карты - Джордж Мартин

— Господи Иисусе, — пробормотал Хартманн и издал протяжный вздох. Какое-то время он просто лежал, а голос Кронкайта продолжал бубнить что-то об окончательном голосовании по платформе и о том, что пока непонятно, кто станет кандидатом от демократической партии: Картер или Кеннеди. — После этого кто-нибудь разговаривал с Черной Тенью?

Верзен пожал плечами. Он распустил узел галстука и расстегнул воротничок щегольской рубашки.

— Нет еще. Он скажет, что ничего не делал, и в каком-то смысле так оно и есть.

— Бросьте, Джон, — отозвался Грег. — Он прекрасно знал, что будет, если он оставит этого парня связанным с такой запиской на груди. Он один из тех тузов, которые считают, что могут поступать по-своему и не оглядываться на законы. Позвоните ему, мне нужно с ним переговорить. Если он не может работать так, как нужно нам, значит, он вообще не будет с нами работать — слишком опасно. — Грег со вздохом спустил ноги с кровати и потер шею. — Что-нибудь еще? Что там с ДСО? Вам удалось связаться с Миллером?

— Пока нет. Ходят слухи, что сегодня джокеры выступят снова — по тому же маршруту, прямо мимо здания мэрии. Надеюсь, он не настолько глуп.

— Он выступит. Этому человеку до смерти хочется быть в центре внимания. Он считает, что у него есть влияние. Он выступит, вот увидите.

Сенатор поднялся и протянул руку к телевизору. Кронкайт умолк на полуслове. Грег выглянул в окно. Из его номера в «Мариотт-Эссекс-Хаус» открывался вид на зеленую полоску Центрального парка, зажатую между городскими высотками. Воздух был спертым, стоячим, и синеватый смог скрывал от глаз дальние уголки парка. Несмотря на то что в его номере был кондиционер, Хартманн ощущал зной. Завтра снова будет жарища. В перенаселенных трущобах Джокертауна днем будет невыносимо, и это только подогреет и без того накаленную атмосферу.

— Да, он выступит, — еще раз повторил сенатор так тихо, что Джон не услышал. — Едем в Джокертаун, — сказал он и отвернулся от окна.

— А съезд?

— Они еще несколько дней будут решать. Сейчас это не так важно. Берем мою свиту и отправляемся.

ДЖОКЕРЫ! ВАС СДАЕТ НЕ ТА РУКА!

Из памфлета, распространенного активистами ДСО на митинге 18 июля 1976 года.

Миллер ораторствовал перед толпой джокеров под ослепительным полуденным солнцем. После ночных бесчинств в Джокертауне мэр перевел всю городскую полицию на усиленный режим работы и отменил все отпуска. Губернатор штата привел Национальную гвардию в состояние боевой готовности. Границы Джокертауна обходили патрули, а следующей ночью должен был вступить в действие комендантский час. Накануне вечером Джокертаун облетела весть о том, что ДСО собирается предпринять еще одну попытку пройти маршем к «Могиле Джетбоя», и к утру в Рузвельт-парке кипела бурная деятельность. Полиция после двух безуспешных попыток выбить джокеров из парка, результатом которых были разбитые головы и пять раненых офицеров, больше ни во что не вмешивалась. Джокеров, пожелавших выступить вместе с ДСО, просто оказалось больше, чем власти ожидали. На Гранд-стрит снова появились заграждения, и мэр в мегафон обратился с речью к собравшимся. Те, кто был ближе всего к воротам, встретили его грубой бранью и насмешками.

С наспех сооруженного шаткого помоста Сандра слушала Миллера: сильный голос карлика заражал джокеров своей свирепостью.

— Вас растоптали, на вас плюнули, вас унизили, как никого другого во всей истории! — восклицал он, и они согласно вопили. Лицо Гимли было собранным, блестящим от пота, всклокоченная борода потемнела от жары. — Вы — новые негры, джокеры. Вы — новые рабы, ищущие спасения от рабства не менее жестокого, чем то, которое было раньше уделом чернокожих. Негры, евреи, коммунисты — это вы, слитые воедино, для этого города, для этой страны! — Гимли обвел рукой Нью-Йорк. — Им очень удобно, когда вы загнаны в свои гетто. Им очень удобно, когда вы подыхаете с голоду. Они хотят, чтобы ваше положение осталось прежним, чтобы они могли жалеть вас, чтобы они могли раскатывать по улицам Джокертауна на своих кадиллаках и лимузинах, выглядывать из окон и приговаривать: «Господи, и как такие люди могут жить!»

Последнее слово он проревел, и его рев отозвался в самых дальних уголках парка: все джокеры как один подхватили его. Сандра смотрела на людскую массу, испещрявшую лужайку под палящим солнцем.

Здесь был и Гаргантюа с забинтованным необъятным телом, и Бархатка, и Вспышка, и Кармен, и еще пять тысяч или даже больше таких же, как они. Сандра ощущала всеобщее возбуждение, набирающее силу по мере того, как ораторствовал Гимли; его горечь отравляла воздух, заражала их всех. «Нет! — хотелось закричать ей. — Нет, не слушайте его. Пожалуйста. Да, его слова излучают энергию и уверенность, да, он заставляет вас захотеть вскинуть кулаки и маршировать вместе с ним. Но неужели вы не видите, что это не выход? Это не революция, а лишь безумие одного человека». Слова эхом отдавались в ее мозгу, но она не могла произнести их. Сандра попалась в сети чар карлика, как и все остальные. Она чувствовала, как ее растрескавшиеся губы свело в улыбке, а вокруг нее пронзительно вопили все члены руководства. Миллер стоял спереди на помосте, широко раскинув руки, крики становились все громче и громче, наконец многоголосое горло толпы начало скандировать, как заклинание:

— Пра-ва джо-ке-ров! Пра-ва джо-ке-ров!

Рев стоял над рядами выжидающих полицейских, над неизбежной толпой зевак и репортеров.

— Пра-ва джо-ке-ров! Пра-ва джо-ке-ров!

Сандра вдруг поймала себя на том, что тоже выкрикивает эти слова вместе со всеми.

Миллер спрыгнул с помоста и повел колонну к воротам. Толпа пришла в движение и хлынула из ворот Рузвельт-парка на улицы. В адрес бездействующих полицейских полетели насмешки. Сандра видела мигалки патрульных машин, слышала гул грузовиков с водометами. Снова начал подниматься тот странный, необъяснимый шум, который она уже слышала вчера, — он был даже громче, чем беспрестанное скандирование. Сандра замерла в нерешительности, не зная, что ей делать. Потом, с трудом волоча ревматические ноги, побежала к карлику.

— Гимли, — начала она, уже зная, что все бесполезно.

На его лице, когда он смотрел, как демонстранты высыпают из парка на улицу, играла довольная ухмылка. Сандра взглянула на баррикаду, за которой сгрудились полицейские.

Там был Грег.

Хартманн стоял перед заграждениями в сопровождении нескольких полицейских и спецагентов. Он был в рубахе с закатанными рукавами, расстегнутым воротничком и распущенным галстуком, и вид у него был усталый. На какой-то миг Сандре показалось, что Миллер поведет свою колонну дальше, но карлик остановился в нескольких ярдах от заграждения, и демонстранты бестолково затоптались на месте.

— Проваливайте с дороги, сенатор, — потребовал Гимли. — Валите отсюда, а не то мы просто затопчем вас вместе с вашими паршивыми охранниками и репортеришками.

— Миллер, это не выход.

— Другого выхода просто нет, и мне уже надоело талдычить об этом.

— Пожалуйста, позвольте мне договорить. — Грег помолчал, переводя взгляд с Миллера на Сандру, а потом и на остальных членов ДСО. — Я знаю, какую горечь у вас вызвало отклонение пункта о правах джокеров. Я знаю, что в прошлом с джокерами обращались самым возмутительным образом. Но, черт побери, положение изменяется! Я отдаю себе отчет в том, что вас уже тошнит от призывов к терпению, но только терпение может все разрешить.

— Время вышло, сенатор, — отрезал Миллер. Он ощерился; зубы у него были коричневые и выщербленные.

— Если вы пойдете дальше, то беспорядки гарантированы. Если же вы вернетесь обратно в парк, я смогу уладить все так, чтобы полиция оставила вас в покое.

— И много нам будет с того радости, сенатор? Мы собрались пройти маршем к «Могиле Джетбоя». Это наше право. Мы хотим постоять на ее ступенях и вспомнить тридцать лет боли и мучений наших собратьев. Мы хотим помолиться за тех, кто умер, и хотим, чтобы все увидели нас и поняли, как повезло им, умершим. Мы не просим ничего больше — лишь того, на что имеет право любой другой нормальный человек.

— Вы можете сделать все это в Рузвельт-парке. Об этом напишут все газеты, расскажут все теле— и радиостанции — даю вам слово.

— И это все, что вы имеете нам предложить? Не густо.

Грег кивнул:

— Я знаю это и приношу вам свои извинения. Могу сказать только, что, если вы отведете своих людей обратно в парк, я сделаю для вас все, что будет в моих силах. Для всех вас. — Хартманн широко раскинул руки. — Это все, что я могу вам предложить. Пожалуйста, скажите, что этого довольно.

Сандра не сводила глаз с лица Миллера. За спиной у них не прекращались выкрики и скандирование. Ей казалось, что карлик рассмеется в лицо Грегу, ответит ему очередной колкостью и двинется дальше на заграждения. Гимли поковырял босой ногой бетонную плиту, поскреб заросшую рыжими волосами широкую грудь. Он смотрел на Хартманна недобрым взглядом маленьких, глубоко посаженных глазок, в которых теплилась ярость.