Извек - Вадим Кондратьев

— Далеко ли собралась? —

— К деду, в лес, — молвила девчонка бесцветным голосом. —

— Так чё ж с коня сигать? Сказала бы сразу куда везти… —

Узкая ладошка медленно указала в поле правее деревни. Сотник вздохнул непредвиденной задержке, но решительно повернул коня в ту сторону.

— К деду так к деду! —

Добрались уже к сумеркам, еле отыскав меж завалов и звериных лазей нужную тропку. Извек порядком намаялся пригибаться под разлапистые ветки, когда Ворон непонятно дёрнул ухом: толи отгоняя комара, толи почуяв человека.

На тропе, как из-под земли возник старик. Пробежал глазами по лицам дружинника и девчонки, без слов шагнул к коню и, взявшись за узду, повёл с тропы в самую чащу. Густой еловник услужливо расступался, пропуская людей, и тут же смыкался сзади в непроходимую стену. Остановились на краю маленького погоста. Приняв девчушку с седла, дед кивнул Извеку, чтоб шёл следом и двинулся в приземистую избу. Усадив обоих на лавку, принёс ковш воды. Дав внучке отпить несколько глотков, протянул питьё Извеку. Вода показалась горькой на вкус, но Сотник выпил до дна. Не удивился, когда в голове прояснилось. Ведун, тем временем, уложил внучку под медвежьи шкуры, угомонил тихим говором, пока не заснула. Вернувшись к столу, сел напротив, выжидающе взглянул в глаза.

Подумав с чего начать Извек заговорил. Не особо останавливаясь на подробностях, рассказал про увиденное на берегу и случившееся во дворе. Ведун слушал не перебивая, только темнел, как грозовая туча. Когда же услыхал про встреченного парубка, кивнул в сторону тёмного угла.

— Вольга. Ко мне бежал.

Сотник в недоумении присмотрелся к бесформенной куче шкур. В тусклом свете с трудом разглядел выбивающийся из под края светлый клочок волос и брошенное тут же окровавленное тряпьё. Кивнул, узнав рубаху встреченного паренька.

— Я надеялся, — проговорил старик горестно. — Что кроме Вольги ещё кто-то ушёл.

Извек посмотрел на спящую девчушку, покачал головой.

— Только эти двое. Остальные на берегу.

Сотник встал.

— Пора мне, почтенный. Велено быть в Киеве без промедления.

Старец кивнул, тяжело поднялся, двинулся из избы. В небе уже заблестели первые слёзы звёзд. Ворон звякнул удилами, торопя хозяина, топнул копытом. Когда дружинник оказался в седле, ведун снова взялся за повод и двинулся сквозь стену чёрных елей. Шел молча, пока не вывел из леса. Остановившись на краю наезженной дороги, отпустил узду и, мрачно сверкнув глазами, глухо заговорил:

— Ещё мой дед рёк, что Владимир для нашей земли имя гиблое. Коли до власти дорвётся, то большим бедам быть… — старик помолчал, сжав губы, вздохнул. — Лучше бы ошибся…

Пошарив в висящей на плече калите, протянул на прощанье берестяную скрыньку.

— Это тебе, гой! Оберег тут могучий. Для внучки готовил, однако, теперь без нужды, сам за девкой присмотрю. Тебе же, чую, ещё пригодится. Откроешь на молодую луну, оденешь на плетёный шнур чёрного шелку… Да на гривну смотри, не нацепи. На гривне, кроме Молота Тора, ничто силу не имеет.

Волхв глянул в лицо Извека, приложил руку большим пальцем к груди и величаво, вытянул открытую ладонь перед собой. Потом ступил в сторону и растаял, как туман на заре. Сотник тряхнул головой, повторил знакомое с детства приветствие и, упрятав скрыньку за пазуху, погнал Ворона к Киеву.

ГЛАВА 2

Худо не тогда, когда всё плохо.

Худо, когда не знаешь, как сделать лучше.

В город въехал далеко заполночь. Направил коня к корчме. Ввалился пошатываясь, будто пол ночи гулял в другом месте. Вопреки обыкновению, корчма была тиха и почти пуста, если не считать нескольких человек, спящих кто за столами, кто под столом. Извек хлопнул заспанного корчмаря по плечу и, заплетающимся языком, старательно выговорил:

— Тащи чего в клюв кинуть, а то с вечера пивом подкреплялись, бражкой закусывали, а вином запивали. Пора и зубы во что-нибудь воткнуть.

Хозяин сонно кивнул, натыкаясь на столы и лавки, двинулся за едой. Зная неприхотливость Сотника, принёс остывшей каши, плошку сметаны и бок печёного осетра. Постоял, глядя, как гость набросился на пищу и, подумав немного, притащил вдобавок кусок пирога и крынку кваса. Извек благодарно кивнул, хлебнул прямо из крынки и вернулся к каше.

Из-под соседнего стола, распугивая опухшей рожей зазевавшихся тараканов, выполз знакомый путятинский ратник. Медленно осознавая где находится, повёл взглядом по столу, пока мутные очи не наткнулись на кружку. Неверной рукой сцапал, поволок к себе. Ощутив, что на дне еще плещется, неверяще поднёс к носу, понюхал, облегчённо вздохнул. Прислонив бадейку к губе, обеими руками, бережно запрокинул. Выцедив последний глоток, сплюнул утопшую за ночь муху, потряс кружку над раскрытым ртом. Поймал языком последнюю каплю, беспомощно оглянулся на Сотника. Извек, не переставая жевать, приглашающе махнул рукой. В красных глазах страдальца мелькнула неподдельная радость. Корчмарь понятливо вздохнул и устало побрёл за бражкой.

— Поздорову ли живёшь, Сотник? — прохрипел дружинник, грохая на стол порожнюю кружку.

— Поздорову, Мизгирь, поздорову. Надо бы здоровей, да некуда. А ты как?

Похмельный ратник глянул в лицо Извека, но быстро отвёл глаза. Рассматривая свои дрожащие пальцы, несколько раз кивнул.

— Тоже здоровей некуда. И веселей некуда. Особенно после вчерашней забавы.

— Эт которой? — невозмутимо поинтересовался Извек. — Чёт я не слыхал о праздниках. Разве что, пока меня не было, новый выдумали.

— Ага, выдумали. Крещением зовётся. Такое веселье, что в башке до сих пор одни ошмётки вертятся.

— Да что было-то? — продолжал дурковать Сотник.

— Чужого бога славили! — процедил Мизгирь сквозь зубы, распаляясь от непонятливости собеседника: — Пока ты на заставе прохлаждался, мы тут нового господина себе на шею сажали. Христосом зовётся, на перекладине висит, да всех жить учит! Потом купанье объявили, да так все обрадовались, что копьями подгонять пришлось. А тех, кто не шёл… по княжьему приказу железом рубили, не глядя кто стар, а кто мал.

Мизгирь, забыв про кружку, подался вперёд. Глаза стали дикими, щёку дёргало судорогой, слова срывались с губ и гвоздями били в уши.

— Я двадцать пять годов прожил, а не помышлял, что придётся на нашей земле свой люд рубать. И за что?! За какое-то чучело, у которого все люди — рабы божьи? Я с пятнадцати лет в походах, всякого насмотрелся, но чтобы наёмных печенегов посылали волхвов ловить, такого и в горячке не видывал.