Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Итак, Прометей был прикован к скале, где провел круглым счетом миллион лет ради нас, просто ради того, чтобы мы существовали, выжили, превратились в Человека. Это звучит абсурдно, и все-таки более разумного толкования нет. Он провел, прикованный к скале, круглым счетом миллион лет, когда Геракл — это случилось примерно три тысячи сто девяносто лет назад — наконец освободил его.

Слишком много? Много.

Тридцать тысяч лет или три тысячи вероятнее?

Повторяю, лично я — с орлом, рвущим мне печень, — вряд ли выдержал бы и три дня.

Так какой же смысл проводить различие между невероятным и невозможным?

Кстати сказать, даже просто ratio заставляет нас верить только и именно этому!

В самом деле, вряд ли можно себе представить более рациональную систему воззрений, чем теология святого Фомы. Так вот, это и есть тот самый случай, когда святой Фома заявляет: «Credo quia absurdum»[6]. Не нужно забывать: Прометей — бог, и не какой-нибудь второразрядный бог. Он принадлежит, причем по старшей линии, к тому же поколению, что и Зевс. Быть прикованным к скале, выносить это в течение миллиона лет (а тут еще орел!) — нет, на это не было бы способно ни одно человечьими мерками измеримое существо! Следовательно, факты блистательно подтверждают божественность Прометея, причем весьма высокой пробы.

Теперь любезный Читатель, разумеется, понимает, сколь умопомрачительна глубина этой загадки, понимает, почему она не дает мне покоя уже много лет, тревожит даже по ночам.

Отчего люди никогда, никак, нисколько не поклонялись Прометею?

Оттого, что это просто миф, сказка?

Но я говорю здесь о греках, точнее — о микенских ахейцах, о людях позднеэлладского периода. О тех, для кого эта сказка была действительностью, ибо они верили в нее!

Верили в Прометея точно так же, как в Зевса!

Почему же они не поклонялись Прометею? А Зевсу — поклонялись?!

В самом начале я уже выражал недоумение свое и удивление: ведь какое репрезентативное — иного слова не подберешь — созвездие досталось на небе Ариадне! Да и орлу, что клевал печень Прометея, тоже. Могу добавить: нашлось созвездие, и опять не какое-нибудь захудалое, даже для стрелы, что в конце концов погубила этого орла! Прометею же не посвятили ничего. Хотя бы самой пустяковой планетишки. Сейчас, представив вновь, что сделал ради нас Прометей, я потрясен еще больше.

А ведь при этом — было святилище, посвященное Атланту, восставшему титану, а величественная горная цепь и поныне носит его имя; было святилище — пойдем еще дальше — и у Пандоры, этого прообраза глупых и зловредных красоток, у Пандоры, напустившей на Человека всевозможные несчастья (те, что именно Прометей запрятал в ящик, накрепко заперев его); да, святилища Пандоры были, и не в одном месте, во многих!

А святилища Прометея не было.

Мы обязаны в этом разобраться. Уйти от этого мы не можем!

Неужели Человек столь забывчив? Тот Человек, который (благодаря Прометею!) вступил в Нынешнюю эпоху, оставив далеко позади всевозможные прокреативные опасности, и ко времени нашей истории, к XII веку до нашей эры — блистательному великому Веку Мифологии, — размножился на Земле почти до двадцати миллионов. Иначе говоря, уже полностью был подготовлен к тому, чтобы впредь на протяжении долгих миллионов лет ему оставалось бояться разве что себя самого.

Неужели Человек столь забывчив? Но почему?!

Война с амазонками

После путешествия на «Арго», то есть впервые за минувшие двадцать лет, война с амазонками была для Геракла заданием действительно по душе.

Не только потому, что наконец-то опять настоящая заграничная, к тому же длительная, командировка. Мы еще увидим, насколько он был бескорыстен, как не умел и не хотел пользоваться самыми благоприятными возможностями. Ведь ему, можно сказать, достаточно было шевельнуть пальцем, чтобы получить микенский трон, завладеть, причем по праву, и дворцом с его бесценными сокровищами и вообще всей Арголидой. Ему могла бы принадлежать солидная часть Северной и Средней Греции, если бы он принял подношение дорийцев. Но нет, даже из военной добычи его интересовало только оружие. Да еще лошади. Словом, военная экипировка. Геракл был воин. Можем не сомневаться: он лишь затем избрал по окончании войны трудный путь через Кавказ, чтобы обменять часть трофеев на лошадей. К югу и юго-востоку от Кавказа жили народы — остатки могущественного некогда Митанни, — занимавшиеся коневодством. Их великолепные лошади (предки нынешних арабских) были крупнее, породистее обычных на Балканах славных, но мелких лошадок.

Геракл был воин и к тому же воин Зевса. В те времена, особенно для него, это означало высокое и беззаветное служение вере. (В том столетии подобным ему истинным приверженцем дела Зевса был, пожалуй, один только Аполлон. Даже Дионис, увы, поступался иной раз принципами, в его установлениях явственно проявляется некоторая ревизионистская расхлябанность: так, он разрешает женщинам — правда, с оговорками и только в специально назначенное для того время — раздирать мужчин в клочья. Зато сколь непоколебимо принципиален Геракл, с тех пор как искупает единственное в жизни прегрешение — уже в Немее! Приютивший его пастух Молорх готов заколоть жертвенного барана, чтобы умилостивить Геру. И ведь у нашего героя были все основания опасаться этой богини даже больше, чем льва. Но — нет! «Принеси барана в жертву Зевсу! А если не вернусь, принеси его в жертву мне, сыну Зевсову!») Короче говоря, новое задание Эврисфея было для него прежде всего подлинным и исключительным служением собственным идеям: он получил возможность воевать против «свежевательниц мужчин», против женского варварства, и на этот раз речь шла не о жалких отребьях — ведьмах, скрывающихся в болотах, — а о могущественных, наводящих ужас амазонках.

Наконец — Геракл радовался этому, вероятно, более всего, — поход против амазонок был в то же время и дипломатической миссией, служением делу мира (во всяком случае, того хотел и так мыслил наш герой), обеспечением мира на берегах Эгейского моря. Нам известно, что он разрешил целый ряд династических и пограничных споров в Малой Азии. Главное же состояло в том, что эта война под водительством эллинов и при участии всех — или по крайней мере большинства — народов Малой Азии была великой международной акцией. Причем — и это всего важнее — акцией, предпринятой совместно с Троей.

Ибо Геракл, который, можно сказать, всю свою жизнь провел в суровых схватках, не выпуская из .рук оружия, — Геракл был воином мира. Вообще как ложно мы представляем себе его подвиги! По-моему, виновато в этом прежде всего изобразительное искусство нового времени. Возьмем хотя бы Немейского льва. Пейзаж: скалы, кусты, деревья, на земле — чудовищная палица, оказавшаяся бесполезной, вокруг разбросаны стрелы, отскочившие от шкуры льва, и два тела, переплетенные в мертвой хватке: лев вонзает страшные свои когти в спину герою… Все это видит зритель, рассматривающий картину, на самой же картине больше никого нет, то есть нет свидетелей. Или вспомним поединок Геракла с Антеем, известный, кажется, всем… Да стоит ли продолжать?

Нечто, имеющее, вероятно, композиционное оправдание для живописи или скульптуры, но не имеющее ни малейшей исторической достоверности, достоверности вообще, так глубоко укоренилось уже в наших представлениях, что весьма затрудняет трезвый ход мысли.

А между тем хотя бы такая простая вещь: если бы наш богоподобный герой совершил все эти подвиги без свидетелей, а потом просто рассказал о них в Микенах, кто, в самом деле, ему поверил бы? Я бы, например, не поверил! Что ж из того, что он принес шкуру льва? Небось, купил или отнял у финикийских торговцев! О подвиге рассказано в оригинальных достоверных писаниях? О господи! А сколько было изготовлено образов бедняжки святой Терезы Лизийской с надписью на обороте, что кусочек сукна, пришитый в уголке святой картинки, отрезан от ее одежды; картинок же этих было такое множество, что столько сукна не поспела бы выработать и солидная манчестерская фабрика за несколько лет. (У меня самого, например, было их две, одну я обменял на святого Доминика.) Конечно же, все подвиги имели свидетелей! На это указывает элементарная логика. У меня по всей стране имеются добрые друзья, есть такие и в Геменцевом заповеднике. Если я попрошу их хорошенько, на следующей неделе в Пешт будет доставлена клетка с таким вепрем, с таким чудищем, какое страшно и представить. А я стану рассказывать, как самолично, голыми руками… ну, и так далее. В «Вечернем вестнике» я еще, может быть, сойду за Геракла, но уже утренние газеты спросят: а кто видел?

Итак, подвиги Геракла имели свидетелей, и немало. В Микенах и других городах Пелопоннеса было в те времена множество юношей, которые выбирали себе героев-кумиров и сами рвались на подвиги, чтобы измерить силу свою и доблесть. Не на спортивных площадках. Всерьез.