Блокадные девочки - Бакин Виктор Васильевич

…А дорога такая: размытая многодневной непогодой — дождь-то вон не прекращается, разбитая мощными тракторами, что не езда по ней — мучение одно. А деревни Конкино нет уже, да и в Башарове едва ли кто живет, если одна-две семьи только, остальные подались на центральную усадьбу совхоза. И домов целых, считай, не осталось: одни развалились, о других лишь поросший травой фундамент напоминает. Что вспомнишь там, что узнаешь?

Так отсоветовывали, отговаривали, да разве причины это, чтобы остановиться, обратно повернуть, когда позади тысяча километров: далек город Ленинград от Кировской области, а осталось едва ли километров тридцать. Да и когда еще такая возможность выпадет, чтобы от работы свободна и болезни в сторону отошли. Что бы ни случилось, что бы ни стало препятствием, а надеялась Идилия Ганеевна: доберемся, увидим те места, куда эвакуированы были ленинградские дети, где находился их интернат, называвшийся сначала Башаровским, а потом с переводом в Конкино — Конкинским, где прошли три памятных года.

Так и ехали от районного центра — города Слободского: дождик поругивая да колею глубокую на дороге кляня. Добрались до села Совье, дальше «уазик» нам уже не в помощь: хоть и сильная машина, но и для нее не все пути посильны. Дальше только трактором. Можно было, конечно, и пешком — семь километров остаточек, только это по асфальту немного или по накатанной грунтовке, а когда грязь по колено, тут и молодому нелегко.

Трактор нам совхозное руководство обещало. Пока же остановились у Федора Андреевича Долгих. Жена его, Татьяна Яковлевна, в военную пору тоже привечала ленинградских ребятишек, поила молоком. Если что у ребят было, какая надобность, непременно к ней шли.

Как говорят: ждать и догонять — самое трудное. Вот пока трактор ждали, чтобы как-то время занять, разговорились Идилия Ганеевна и Татьяна Яковлевна, вспомнили то суровое время. Больше, пожалуй, Овчинникова вспоминала: девять лет ей было, когда привезли сюда из сражающегося Ленинграда, а что в детстве видел, пережил — на всю жизнь память. Порой, словно дополняя память, она вынимала из дорожной сумки литературный журнал со своей повестью и зачитывала из него отдельные куски.

Вот ее рассказы.

Колина фамилия

Со станции Лычково мы уезжали с последним эшелоном. Перед этим разбомбили состав, в котором находились дети Дзержинского района Ленинграда, уцелело всего несколько десятков малышей… Бомбили часто, когда же в эшелон стали грузиться мы, немцы с самолета выбросили десант. Что тут началось, словами не передать! Крики, паника, беженцы устремляются к составу, бросают вещи, которые успели захватить из дома. А, видя, что в вагонах мест нет, молили об одном — увезите детей.

Рядом с нашим вагоном лежала убитая молодая женщина, около нее присела на корточки и кричала девочка лет трех. Когда поезд тронулся, Коля Таранов выпрыгнул, схватил девочку и подал нам.

Несколько дней пути девочка молчала. И только около Вологды сказала свое имя — Линна. Была она из Прибалтики и речь нашу не понимала. Видела только, что Коля ее оберегает. Заботится о ней, как старший брат. Всю дорогу она от него не отходила.

Когда в Кирове девочку от нас отделяли — ее направляли в дошкольный детдом, — Коля сказал: «Ее зовут Линна. А фамилия… Запишите ее на мою фамилию — Таранова. Война кончится, я ее разыщу…» Где та девочка с Колиной фамилией, жива ли? А Коли уже нет — в 1946 году он погиб от рук бандеровцев.

Жажда

Пить хотелось постоянно, да и жарища в том военном июле стояла ужасная! Что еды не было — не так страшно: подкармливали солдаты из встречных эшелонов, делились пайками и домашними припасами. А вода!..

Тянулись из окон и тамбуров вагонов руки с эмалированными и алюминиевыми кружками.

— Пи-и-ить!

Помню: молодой солдат, чем-то похожий на моего брата, сокрушенно разводит руками, переворачивает свою флягу: дескать, ничего больше, ну ни капли!..

Но когда эшелон останавливался вблизи леса, вся ватага высыпала из вагонов в поисках любых водоемов. Радовались любой канаве, любому лесному болотцу, подернутому зеленой ряской.

Отчетливо помню себя стоящей на коленях в лесном болотце и раздвигающей ряску руками. Я долго-долго пила коричневато-красноватую воду, а потом так же долго вглядывалась в собственное отражение. На меня смотрела незнакомая девчонка: худое лицо, огромные глазницы, в которых утонули ставшие совсем маленькими глаза.

Если поезд останавливался где-нибудь у реки, то влезали в воду прямо в одежде, в обуви, пили и никак не могли напиться. Вот было настоящее блаженство!

Из реки вылезали лишь тогда, когда заполняли до отказа желудки, потом ведра, чайники, чашки.

За минуты блаженства пришла расплата: дизентерия не щадила ни детей, ни взрослых. А из лекарств почему-то была одна касторка. И воспитательницы, вряд ли что понимающие в медицине, заставляли нас глотать эту мерзость.

На очередной остановке высыпали все на насыпь, подставляя белые зады ветру и солнцу.

Конкурентка

Правда войны смотрела на нас глазами измученных беженок и раненых из длинных составов с красными крестами на вагонах.

— Ребятки! Идите сюда! Спели бы что-нибудь, а?! — кричали раненые, высовываясь из окон.

И мы пели. Пели много, вразнобой, что называется, кто в лес, кто по дрова. Но с душой. «Три танкиста», «В далекий край товарищ улетает…», «Вышел в степь донецкую парень молодой…», «Дан приказ — ему на запад…», «Катюшу» и, конечно, «Священную войну». Пели, как умели. И растроганные бойцы наперебой угощали нас, чем могли. А мы не гнушались подбирать гостинцы даже с земли.

На одной из станций у нас вдруг обнаружилась серьезная конкурентка. Худенькая, тщедушная девчонка приятным голосом пела «Чайку»:

Ребята с явным недоброжелательством смотрели на пришелицу, вторгшуюся в пределы территории нашего интерната. По никем не писанному закону того времени право поборов со «своих» бойцов строго лимитировалось: каждому вагону-интернату принадлежал лишь один вагон с бойцами, следовавшими на фронт, или вагон с ранеными. За пределы своих границ лучше не соваться — могут дать взбучку. Там действовали другие интернаты. И вдруг — на тебе!

Девчонка не захотела считаться ни с какими законами — пела себе и пела. И солдаты щедро ее одаривали.

Потом откуда-то появились две тетки с эмалированными ведрами, от которых исходили вкусные запахи. Одна из них алюминиевой миской зачерпнула из ведра гречневую кашу с мясом и отдала ее растерявшейся певице.

Этого я уже стерпеть не могла. Подскочила к наглой пришелице, выхватила из ее рук изогнутый в виде подковы круг колбасы и плитку шоколада и, ударив опешившую девчонку по голове жесткой колбасиной, опрометью кинулась в свой вагон.

— Ах ты, арестантка этакая! — визгливо закричала тетка. — Ворюга несчастная. Счас же отдай дитю заработанное!..

Я кое-как взгромоздилась на высокую ступеньку вагона и, чувствуя себя в безопасности, высунула язык и дурашливо заблеяла.

Когда ребята вернулись в вагон, в этот раз не солоно хлебавши, я успела уже расправиться с шоколадом и откусить изрядный кусок колбасы.

Тут Коля Таранов, ни слова не говоря, вырвал колбасу из моих рук и так же молча вышел. Ребята угрюмо молчали. Я высунулась из окна, чтобы разглядеть, куда он побежал.

А Коля догнал девчонку, которая, опустив голову, медленно брела между составами. Руки ее были заняты всякой снедью, а на плече висела связка баранок. И Коля сунул девчонке колбасу под мышку и что-то сказал.

Ребята, как сговорились, — никто со мной ни слова. Как только я к кому-нибудь обращалась, все молча отворачивались. Но почему? Разве я неправильно сделала? Я ведь только наказала пришелицу, забравшуюся на нашу территорию. Меня ведь тоже на днях выдворили из чужих владений: летела носом так, что и сейчас ссадила не зажила…