Мифы нового времени - Михаил Акимов

Минотавры больше не метали диски, а всей скученной массой рванулись вперед на Анакреонта, который стоял, опираясь на копье и щит, не в силах придти в себя.

И только случайно, краем глаза, он увидел серую тень, промелькнувшую справа от него и врезавшуюся в толпу минотавров.

– Филеб! – прошептал Анакреон, – зачем же ты?

И отбросив щит-гоплон, рванулся вперед, на выручку своего друга. Там творилось что-то невообразимое. Минотавры окружили Филеба, который отбивался от них копытами, кололи его рогами, но конь бился, словно воин на поле битвы, хотя весь уже был забрызган кровью своей и вражьей, покрыт ранами.

Увлеченные битвой, минотавры не заметили, что Анакреонт рядом и поплатились за это. Двоих он сразу заколол копьем, а потом пустил в ход свой меч-ксифос. Разъяренные минотавры не успевали заметить, как слетали их бычьи головы с человечьих плеч – так увлечены они были расправой с Филебом. Меч сломался, и Анакреонт выхватил другой. Наконец, все было кончено. Гора коричневых тел минотавров погребла под собой верного друга Анакреонта.

Он разбрасывал эти мерзкие туши, проклиная потаскуху Пасифаю и ее соитие с быком, и, как видно, не с одним… Весь окровавленный, лежал Филеб, и когда хозяин положил его голову на колени, слабо и жалобно заржал.

– Ну, зачем же ты? Я же сказал – не ходи за мной! Что же ты наделал?

Конь снова заржал, затем по телу его прошла предсмертная дрожь, и он затих с открытыми глазами. Анакреонт не помнил, когда он плакал в последний раз, наверное, только в детстве, но сейчас слезы струились по лицу, забрызганному кровью. Анакреонт плакал и кричал, подняв голову к небу: – О, Великий Зевс! Будь милостив! Перенеси душу моего друга туда, где вечная весна и много зеленой травы! Он не виноват в моем поступке, будь милостив! Прошу тебя!

Эх, что же ты наделал Анакреонт?! После такого безумного крика Отец Богов Зевс обратил свой суровый взор на землю и стал думать, как покарать тебя, Анакреонта, пошедшего против воли богов!

По тропинке шел человек, весь забрызганный кровью и грязью, ожоги вздулись на его руках и ногах. Анакреонт еле передвигался, силы оставляли его, но он не достиг еще цели своего опасного путешествия. Шел с трудом, опираясь на копье и щит.

Страшный рев потряс воздух, эхом повторился в ущелье.

К Анакреонту неуклюжими прыжками приближался самый опасный противник – дракон Пифон. Это был главный охранник Оракула.

Анакреонт собрал силы для последнего боя. Пифон остановился, изогнул шею и выбросил вперед свою безобразную голову с открытой пастью, из которой пахнуло зловонием. Анакреонт взметнул руку с гоплоном, и от сильного толчка упал на спину. Он видел, как его щит хрустнул на зубах Пифона, который снова готовился к броску. И в тот момент, когда раскрытая пасть Пифона готова была поглотить воина, он приподнял копье, зажатое в правой руке и лежавшее рядом, перехватил его левой рукой и изо всех сил всадил острие в пасть чудовищу, в самый верх, меж огромными зубами, над языком, покрытом бородавками. Поток черной крови хлынул из пасти дракона, рев отчаянной боли потряс окрестности. Когтистые лапы чудища скребли землю, которая тут же превращалась в бурую от крови кашу.

Дракон мотал головой, осыпая кровяным дождем все вокруг, но копье сидело в его внутренности надежно, только хрустнуло древко, сломанное сомкнувшейся пастью. Пифон ревел отчаянно, словно призывал кого-то на помощь. И вдруг пошатнулся, дернулся, и голова его бессильно опустилась на ноги Анакреонта, придавила их. От боли воин потерял сознание.

Сколько Анакреонт пробыл без ощущения самого себя, он не знал. Когда сознание вернулось к нему, он с трудом освободил ноги, прижатые головой чудовища. Бронзовые поножи воина на войлоке спасли ноги от тяжести головы Пифона. Анакреонт с трудом отстегнул поножи, отбросил их в сторону, ощупал ступни и голени. Охнув от боли, Анакреонт встал, с трудом удерживаясь прямо. Если уготовлено еще чье-то нападение, теперь ему не выдержать. Он расстегнул и отбросил давящие, прожженные во многих местах, доспехи. Дышать стало легче. Шлема на голове не было – потерял где-то в схватке.

 Не было сил, не было оружия, остался только один меч. Анакреонт сделал первый шаг, второй… Так, ковыляя, словно древний старец, он вышел из ущелья и очутился в долине, накрытой низкими черными тучами. Это было одно из самых мрачных владений богини Геи, жены Зевса. Здесь из-под земли появлялись чудища, одно страшнее другого, и горе было смертному, встретившемуся с ними. Каменистая долина, где не росла трава, только редкие скрученные стволы сухих деревьев виднелись повсюду. Здесь находился ее Оракул.

Пройдет еще много лет, когда это место станет владением златокудрого внука Фебы, появится здесь Дельфийский Оракул и храм Бога Аполлона, и солнце будет сиять над этой долиной.

 Но не мог этого знать славный воин Анакреонт, впереди он видел Оракул и продвигался к нему из последних сил. В немалом количестве битв пришлось участвовать Анакреонту, но никогда еще он не был в таком беспомощном состоянии.

 Вот и трон пифии. Она смотрела на него пристально и сурово. Это была Дафна – прорицательница Геи. На камнях вокруг трона сидели уродливые гарпии, вытягивали шеи и угрожающе шипели.

– Что привело тебя ко мне, о, смертный? – спросила пифия. – Ты, воин Анакреонт, первый, кому удалось, против воли Богов, приблизиться ко мне. Гордыня овладела тобой, ты решил, что равен богам, если осмелился нарушить их запрет? Что хочешь узнать ты?

Анакреонт задал свой вопрос. Пифия изменилась в лице и замерла. Анакреонт снова задал свой вопрос. Пифия не отвечала, словно окаменела. Раз за разом Анакреонт повторял вопрос, умоляя и прося ответа, но все было тщетно.

– Будьте вы прокляты, Боги! Заставьте ее говорить! Ты ответишь мне, проклятое создание, или я убью тебя!

И Анакреонт снова прокричал свой вопрос. Пифия молчала. Анакреонт выхватил свой меч и взмахнул, чтобы метнуть его в Дафну…

Не успел! Зевс-громовержец, Отец Богов, давно наблюдавший за событиями в долине, бросил в Анакреонта молнию и превратил его в прах. Не смеет смертный нарушать волю богов, посылать им проклятья! И стало тихо…

Только скалы еще долго переговаривались эхом, бесконечно повторяя вопрос Анакреонта, человека, познавшего суть своей тоски:

– Почему, ну, почему она не любит меня?

Агния Васмарг

Нить

Последнее время Алексей приспособился ходить к метро по набережной. Ветрено конечно, но ветер уже не ледяной, а с мокрыми нотами и чуть заметным весенним, сладким оттенком. Нева, правда, еще по-зимнему совершенно мертвая...

Зато по дороге он проходил через такие страшные, безжизненные дворы грязно-желтых низких домов, что явственно ощущал себя в каких-то декорациях. Причем фильма была не из простеньких: как будто Достоевский, но век двадцатый, или даже нынешний. Ощущение ему нравилось. Нравилось пригрезить маньяка за вот тем ободранным углом парадной, или специфичного питерского зомби – бледного и, непременно, со взором горящим.

Алеша вообще любил триллеры, всяких уродиков зубастых придумывать и рисовать, лет в девять-десять обожал группу «Король и Шут». Потом это прошло, но не совсем – частично, реальная жизнь вносила свои коррективы в нежный, защищенный детский мир – и потребность в искусственных страхах снижалась. Но атмосферу ужаса, на уровне смутных ощущений, а не головы-руки-ноги оторванные, он все же любил. Видимо, этот вид адреналина был его организму нужен.

Натаха, подруга его боевая, заветная, была недовольна изменениями в обычном маршруте. «Того и гляди ханурик какой с топором вывернет... Вот оно тебе надо? Я же не могу постоянно тебя пасти», – резонно говорила она, но Леша все равно там ходил. Натаха его частенько встречала-провожала, это у них издавна повелось, с тех пор как она в секции дзюдо стала надежды подавать. Теперь-то она уже кандидат в мастера спорта, кровь-с-молоком, рослая, плечистая, рывок через себя сделает мало никому не покажется. А Алексей как был с младенчества ангелом бестелесным почти, так и остался тонким, изящным, с резными чертами правильного лица. Да еще кудри эти... «Пудель Артемон», – усмехался Леша на себя. «Ангелочек мой», – нежно ворковала Натаха, легонько чмокая его в чистый высокий лоб, обрамленный светлыми прядями волос. Между шестнадцатью и семнадцатью годами он, правда, стремительно подрос, сравнялся с подругой ростом и шириной плеч, но все равно казался, случайно сошедшим на землю жителем небес. На самом деле Леша имел твердый, даже властный характер и был безусловным лидером в их паре.

Натаха влюбилась в него мгновенно, едва увидев тихого шестилетнего малыша с картинным личиком в их большом неуютном дворе. Ей самой тогда было шесть с половиной, и все школьные годы она была обречена мучиться этой разницей в класс, хотя некоторые преимущества это, безусловно, давало. Всегда можно было поделиться с другом сакральными знаниями-что же ждет его в следующем учебном году. Но учился Алексей не в пример лучше Наташи, положение обязывало, как говаривала его мама.