Самая мерзкая часть тела - Сергей Солоух

В общем немедленно, по горячим пирожковым следам оказалось невозможно установить, кто именно оставил за белой глыбой бюста пустую тару. Под стулом в смежном захламленном, неопрятном помещении две водочных красавицы-лебядки и пять пивных толстушек-чебурашек.

— Вот вы, Толя, могли бы предположить, кто был способен на подобное? — так прямо и спросил Кузнеца офицер без погон, товарищ Макунько, в холодном кабинете райвоенкомата. Посмотрел прямо в глаза и задал простой вопрос.

По-дружески, по-свойски, по-хорошему. А ведь поначалу задавал все больше непростые, непонятные и даже неприятные. Осадив красивым разворотом служебных корочек, возможность предоставив запомнить щит и меч, тут же начал интересоваться здоровьем Анатолия.

Начал с невиннейшего ОРЗ, затронул грипп, опасный осложнениями, упомянул плеврит и пневмонию, легко переходящие в хроническую форму, к ним быстренько подшил гастрит, нефрит… Определенно вел к сомнительному воспаленью шейки матки и подозрительной кисте яичника. То есть к конкретной сумме абортов криминальных, на которые мама Толи Кузнецова Ида Соломоновна Шнапир, врач, доктор, зав. отделением, не поскупилась, чтоб только устроить своему сыночку липовую справку о временной нетрудоспособности.

Не верил, имел основания сомневаться Виктор Михайлович Макунько, что Анатолий в разгар таких исторических событий всего лишь сопли пускал в платок. Пять дней до памятного собрания отличников и пять дней после лежал в кровати и сморкался. В самом деле, между прочим, не алиби, а очевидное саморазоблачение. Когда для полного прикрытия хватает простого, документально подтвержденного разгильдяйства в ведении общественной работы, левыми справками начинают обзаводиться вовсе не случайно.

— Так значит, говорите, тонзиллит?

Вот какой оборот изначально принимала беседа в спартанском кабинете призывного пункта под тусклой лампочкой накаливания. Руки потели, зато остаточный кашель, еще утром досаждавший, прошел бесследно. Уполномоченный казался неисправным электрическим прибором.

В глазах его мерцала жестяная искра, на скулах играла алмазная крупа наждачки. Никаких признаков белкового тепла и хромосомной путаницы. Шкала, движок и тумблер. Сейчас распилит.

И вдруг сквозь соль обиды, сквозь влагу, наполняющую очи, чудится Кузнецу нечто невероятное. Не то улыбки зарождение, не то ухмылки. Как будто бы пошел процесс скругления углов и искривления перпендикуляров. И точно, пестики пальцев внезапно перестали барабанить по зелени казенной столешницы и губы-ниточки порозовели:

— Да вы не волнуйтесь, — сказал товарищ Макунько и положил руки на стол, как пару лыжин. Потом две крапчатые лапы альбиноса перед собою свел, и получилась книжка. Сейчас перевернет, а на ладонях поперек линий жизни написана святая клятва юного ленинца. Раз, два и примет в пионеры, недаром же Толя такое испытание прошел.

— Вас мы ни в чем, абсолютно ни в чем не подозреваем, — действительно заверил лейтенант уже готового Кузнецова. — Если бы хотя бы малейшее сомнение на ваш счет имелось, мы бы беседовали с вами не здесь, в военкомате, вдали от посторонних глаз. Вы в курсе, наверное, куда я приглашаю остальных.

— На самом деле, Анатолий, мне просто захотелось вас узнать поближе, поскольку, как мне кажется, у нас с вами должна быть общая заинтересованность в скорейшем разоблачении тех, кто самым подлым образом, напакостив, а затем в кустах укрывшись, подставил под удар своих товарищей.

Вот оно что! Не голая физиология, а чистая психология. Не тьма непримиримых противоречий, а точка соприкосновения. И выбрана-то безошибочно. Ах, мастер, быть ему скоро капитаном, Виктору Михайловичу Макунько. Или майором.

В общем, проверив и поверив, заговорил гражданский человек с армейским полубоксом о том, о чем слабый духом Толя Кузнецов предпочитал не думать, не вспоминать, уповая, как это водится, на счастье, на авось.

Итак, в самом начале неумытого месяца апреля, недели за две до того, как гипс ожил и начал скалиться, четыре дня гуляла молодежь нашего города химиков и углекопов на музыкальном празднике. Глаза на лоб от удивления лезли. Вечером у театра оперетты спрашивали лишний билетик. Три номинала барыги драли с желающих попасть на показательные выступления участников областного смотра-конкурса дискотек и дискоклубов.

Но это вечером и в холле, а днем в зале с бархатными креслами экзаменовали. В полупустом и полутемном помещении, словно конюшня, населенном почему-то разнообразными кровососущими, строгое жюри оценивало политическую и гражданскую зрелость. И не Графини Лефевр или старорежимной Сильвы, а самодеятельной молодежи, смены, бойцов идеологического фронта новой формации.

Вот для кого Толян старался. Преодолевал дурацкое сопротивление несознательной части коллектива. Ковал программу с названием, обращенным к сердцам горячим, "Товарищ Хара".

От одного видеоряда дыханье перехватывало. Какие слайды! Тут и команданте Че с глазами Павлика Морозова, и дядя Сэм — весь в бородавках звезд с паяльником Моше Даяна. Крестьяне на полях, рабочие на марше. Президент Альенде — палец на спусковом крючке, предатель Пиночет в бандитских очках. Штурмовые винтовки, солдатские сапоги и даже, кажется, нейтронная бомба промелькнула зловещей тенью под звуки «Венсеремоса» и песни "Когда мы едины, мы непобедимы". А в такт попевкам на сцене непрерывно революционную чечетку бьют неутомимые участники институтского танцевального ансамбля "Шахтерский огонек". Пам, пам, парам-пам!

Исключительная работа. Сила. Жюри на целых полчаса забыло о блохах и почесухе. Конечно, за доставленное эстетическое наслаждение, а также, натурально, физическое облегчение диско-клубу Южносибирского горного "33 и 1/3" единогласно присудили первое место. С автоматической возможностью на заключительном вечере в буфетном холле уже на полную катушку задвинуть Аманду Лир и Донну Саммер. Дать жару под оппортунистический стробоскоп и соглашательскую цветомузыку.

Победа! Заслуженный успех.

Безусловно. Но если не кривить душой, то вовсе не ради краснознаменной обкомовской грамоты и ценного подарка, магнитофона «Илеть», Толян два месяца старался, буквально из кожи лез. По-настоящему высокая цель все это время стояла перед ним, светилась светлячком, жужжала мухой.

Победителя областного смотра-конкурса ждала поездка летом в олимпийскую Москву! Там, в столице, городе-герое, должен был лучший из лучших представлять, даже олицетворять наш промышленный, богатый на таланты край. Получал право стать участником культурной программы Олимпиады-80, главного праздника мира и спорта на планете.

И Толя этого добился. А теперь мог лишиться плодов успеха. Мог не поехать, не выступить, не оказаться в кадре. Зря, так сказать, присматривался к красивым желтеньким коробочкам с немецкой обратимой пленкой ОРВО. Ну, то есть, в Мундыбаше и черно-белая сойдет. На это, собственно, и обратил внимание собеседника товарищ Макунько, как только убедился, что Кузнец здоров и, значит, способен взглянуть правде по-мужски прямо в глаза:

— Вы же понимаете, Анатолий, — говорил Виктор Михайлович, и его нос очень многозначительно, в такт взлетам и падениям птичек-бровей, то укорачивался, то удлинялся, — покуда в этом грязном деле не будет поставлена точка, позорное пятно не смыто с института, и речи быть не может об участии вашего, безусловно, интересного клуба в столь ответственном и важном мероприятии.

— Скажу вам больше, — подался даже вперед, навстречу Толе лейтенант. Усами рыжими, как ножками тараканьими, едва не пробежался по еще довольно анемичному лицу президента дискоклуба:

— Под вопросом и не поездка вовсе, что поездка, само существование ваше как коллектива.

Вот так. Просто. По-человечески. С ноткой печали в голосе. Без всяких там дисперсий, девиаций в область поджелудочную:

— В случае недомогания вы обращаетесь к врачу или вас Ида Соломоновна дома, по-семейному пользует?

За эту перемену тона и отношения, Толя, честное слово, готово был немедленно и верно щекою потереться о близко-близко к ней придвинутые колючки каплеуловителя на верхней губе лейтенанта.

Но этого не требовалось. О сущей чепухе, невинном одолжении попросил его Виктор Михайлович.

— Поскольку вы, Анатолий, человек чистый, в центре этой провокации оказавшийся случайно, соответственно незапятнанный и непредвзятый, с вами многие будут очень откровенны. Знаете ли, потребность излить душу заложена в человеке, и лучший друг на самом деле тот, кто никогда не перебивает. Конечно, не следует ожидать настоящих признаний, но если вы будете внимательны и, главное, не станете чураться компании товарищей, прежде всего из состава членов комитета ВЛКСМ, я полагаю, я не сомневаюсь, что вы не только нам поможете, но и в перспективе с вашим клубом можете рассчитывать не на одну лишь поездку в Москву или на БАМ.