Самая мерзкая часть тела - Сергей Солоух

Они смотрели прямо, не мигая. Поверить не могли… Ну, надо же, тот самый паренек.

— А слова… — наконец спросил стоящий сидящего, — слова ты тоже знаешь?

— Нет, — ответил музыкант с приятной улыбкой, — а ты?

То есть заговора, интриг, гипноза не было. Просто у одного имелся старый приемник «Альпинист» с трещиной в корпусе, а у другого новенькая магнитофонная приставка "Маяк стерео". В тысяча девятьсот семьдесят шестом дополнительных рекомендаций судьба не требовала. Общая песня объединяла любые кровеносные системы.

Чудесная метаморфоза. А ведь еще недавно одна лишь безнадежность над горизонтом теплилась. Торчала, как гвоздь в зените. В шестьдесят шестом, когда на новогодней елке первый раз Толя и Леня пели дуэтом.

Так получилось. Папаши служили в одной газете. Южбасс — название как будто круглой печатью заверил орден Трудового Красного знамени. Черная шестеренка, пролетарское тавро. Ефим Кузнецов уже заведовал отделом партийной жизни и строительства, а художник Иван Зухны по ватерлинию грузился пока лишь только по выходным.

И вот на праздник в производственное помещение оба приводят сыновей. Весь в красном, как пожарник, Дед Мороз мальчишек парой ставит в хоровод, который оказался длинной очередью за шоколадом. Когда Толя и Леня добрались наконец до конкурсной раздачи, то неожиданно дружно и слаженно исполнили красивую военно-морскую песню. А капелла.

Если увижу, что друг влюблен,А я на его пути,Уйду с дороги — таков закон,Третий должен уйти.

Урвали аплодисменты и пару щедрых пригоршней сладкого в цветной фольге. Добычу разделили по-братски, но по домам, однако, пошли порознь.

Действительно, что общего могло быть вне маскарада у кудрявого мушкетера в ладном костюмчике и неказистого петрушки в бумажном, наскоро сляпанном колпаке.

Ничего.

— Вот так, — дорогой комментировал каучуковый, румяный папа Ефим отсутствие ушей, усов и длинного хвоста у Лени. Красиво певшего товарища, — цени, милый мальчик, то, что мы с мамой для тебя делаем.

Угрюмый Иван Антонович Зухны с моралью не спешил. Смотрел, как друг за другом носятся зубастые снежинки на улице. Башками бьются в окно кафе. Молчал привычно, болтовню сына выслушивая.

— Ты знаешь, папа, этот мальчик, с которым мы сегодня приз выиграли, живет через дорогу. Во дворе "Универсама".

Потом стакан рубина не торопясь влил в глотку. Дождался момента, когда малец последний скользкий пельмень, как рыбку, гарпунком проткнет и в рот отправит. После чего кратко и веско подвел черту.

— Я тебе скажу одно, держись-ка ты от этих жидов подальше.

Не больше и не меньше. Конец и точка.

Строило, возводило старшее поколение заборчики, загончики, стаечки, клетушечки. Перекантоваться с Божьей помощью надеялось… и вдруг явился… С небес буквально, маньяк, шаман, алкаш, безумец круглолицый, испорченный мальчишка из зазеркалья другого полушария — и поманил в страну свободную, где нет ни грека, ни иудея. Где только блюзовый квадрат Грейхаунда ночного. Змея серебряная федеральной номер шесть. И сны прекрасные, как цветообращенье фотопленки Кодак.

Великий Мистер Моджо — встань с колен, косматый шарлатан командовал и верховодил. А его не видели. Не замечали. И не только слепой в силу призвания и ремесла казенный барабанщик, товарищ Кузнецов. Моргали глазками и люди, от которых сама жизнь требовала большей проницательности. Например, директор специальной школы номер три, Егор Георгиевич Старопанский, тоже не чувствовал момента. Лунатиков не отличал от хулиганов. И был уверен, что просто-напросто прилежный ученик, усидчивый и аккуратный Толя Кузнецов внезапно попал под дурное влияние. Связался неизвестно почему с дерзким и непочтительном зверьком Леней Зухны.

Ведь это надо! Испортить безобразной плюхой, сорвать, подумать только, своим же одноклассникам, выпускникам, последний в школьной жизни Новый год. ЧП неописуемое! "Те самые танцы".

Опять же елка профсоюзного призыва. Вата, фольга. Снежинки из ватмана и звезды из картона. В общем, фойе клуба Городской районной электростанции. Над школой для одаренных девочек и мальчиков шефствующей Южносибирской ГРЭС. На эстраде квартет. Два брата, Дима и Аркаша, из рода недобитых бухаринских вредителей, бас и ударные. Толя — вообще, сто лет библейской непокорности. Потомок кантониста, беглого солдата, врага отечества и трона — клавишные. Плюс Ленчик, всего лишь внук маленькой прачки, целый век безропотно стиравшей рубахи машинистам со станции Барабинск, — гитара. И надо же, чтобы именно ему, наследнику всех мыслимых христианских добродетелей, достались лавры злодея, возмутителя спокойствия, чудовища на двух ногах, вовлекшего трех хорошистов, невинных пареньков в безответственную и дикую по сути авантюру.

Но таково было сценическое решенье. Эффект синхронного воздействия на пару нервных окончаний. На зрительный и слуховой рецептор одновременно. Действительно, кто обратит внимание на пианиста, устроившегося в уголке у шкафа с клавишами, когда обезумевший гитарист рвет струны пластмассовым зубком. Стонать и плакать заставляет колонку с самопальной вязью буков — Маршалл. Невероятные слова отчаянно загружает в вибрирующий микрофон.

Люби меня раз,Люби меня два,Люби меня три.

Вот это номер! Молчал всегда. Ни звука не произносил. Даже стоял всегда на сцене как-то боком к публике. И вдруг прорвало. Сурово развернулся, глаза безумные сверкнули, боднул башкой липкий воздух, прибор звукочувствительный качнулся, и раз, два, три — ток побежал по проводам, взорвалась бомбочка:

Пока я твой,На часы не смотри,Люби меня раз,Люби меня два,Люби меня три.

Что и говорить, чудовищной, немыслимой выходкой Лени Зухны, гитариста школьного вокально-инструментального ансамбля, был омрачен, погублен прекрасный вечер. Бал без напитков, но с официальной частью в ярких огнях зала и неофициальной в полутьме фойе. Насмарку все старания педколлектива.

Такой дебют.

Ведь целый год до этого афронта всем и вся пел только Анатолий Кузнецов. "Даром преподаватели" и "Только не надо переживать" довольно ловко выводил, при этом успевая правой рукой на пианино тренькать, а левой раскочегаривать электросвиристелку «Юность». Никогда не подводил. Поэтому-то, между прочим, и получал легко ключи от маленькой каморки с видом на грязную теплицу, где перламутровые инструменты и черные колонки прятались от посторонних глаз. Ума хватало на публике три раза в год рапортовать положенным набором, чтоб не стесняясь оттягиваться вечерами и по выходным в узком и тесном помещении.

И как уж так случилось, что историческая память о кулаках и плетках, воде и хлебе не остановила, — загадка той поры, когда вместо луны на небе сияло лицо певца, готового под музыку упасть и умереть.

Если струна умолкнет,

Тушите свет, тушите свет.

Зух, между прочим, предложил:

— Ну что, Кузнец, не дать ли нам всем им разок просраться?

А Толя, вместо того, чтобы от необдуманного шага удержать товарища, общественно-полезной работой над недостатками увлечь:

— Ты знаешь, Леня, по-моему, у тебя первая опять не строит.

Вдруг взял, да и кивнул:

— Ну… пару песен… наверно, можно вставить в середину…

Конечно, наивно понадеялся, что в самый пыл и жар, разгар всеобщей танцевальной бани, проскочит. Свои оттянутся, чужие не заметят.

И, кстати, сначала все шло по плану.

Ведь у завуча Надежды Ниловны Шкотовой вместо глаз ромашики, на свет, конечно, реагируют, но видят только мушек да комаров на сером фоне. Мелкие уши предназначены не для приема звуков, а суть прибор, которым измеряют температуру и давление. Ваткой всегда заложены, чтобы не сбилась калибровка. Так что кикимора, вооруженная всего лишь обонянием и осязанием, момент великий, исторический прошляпила. Миг ослепительный, когда внезапно приятный мягкий тенор сменился резким, ломким баритоном.

Один раз в жизни Егор Георгиевич Старопанский доверил дуре проведение мероприятия. Не проследил лично. О школе думал. Каких-то лишних двадцать минут в президиуме просидел. Задержал, заговорил, беседой увлек зам. генерального директора шефствующей станции. Железо для новой крыши уже блестело перед глазами во всю ширь своих погонных метров. И вдруг такое!

О, дура, коза, идиотка!

Что ж, оплошала. Парафин. Три икса казенной будки поворотив к вертлявой словеснице Жанне Вилиновне, серьезно интересовалась:

— Который час?

Кусок несчастья, макушкой ощущая ненормальный ритм, вообразил, что наглецы нарушили порядок исполненья номеров. На утвержденную программу покусились. Не в заключенье вечера, а в середине стали наяривать нам чуждый, но любимый молодежью танец. Быструю песню "День рождения" на английском языке.