Старый патагонский экспресс - Пол Теру

— Все билеты на самолет были раскуплены! Чавк! Вот я и поехал на поезде. Никогда не ездил на этом поезде. Чес-слово. Чавк! Завтра в три мы будем в Рочестере. Я сразу на такси и домой. Жена успеет одеться, если я позвоню ей в три со станции. В другой раз хочу взять с собой детей. Просто чтобы прошвырнулись. Чавк! Пусть побегают. Ух, здесь и жара. А я люблю прохладу. Градусов пятнадцать. Моя жена терпеть не может холод. А я спать не могу. Я встаю, иду к окну и — чавк! — открываю. А она на меня орет. Сразу просыпается и — чавк! — орет. Почти все женщины такие. Им подавай на четыре градуса теплее, чем мужчинам. Чавк! Почему — непонятно. Тело другое. Тело другое, термостат другой. Разве поездом не лучше, чем на машине? Спорю на что угодно! Восемь часов за рулем, четырнадцать чашек кофе! Чавк! Тьфу, ну и гамбургер. Как резина! Эй, официант!

Снаружи повсюду царили снег и лед. Фонарям едва хватало сил освещать свой собственный столб да небольшое пространство вокруг, полное кружащегося снега, и ничего больше. Около полуночи из окна своего купе я заметил на холме белый дом. В каждом его окне сияла яркая лампа, и эти освещенные окна, с одной стороны, делали дом больше, а с другой — выдавали Царившую в нем пустоту.

К двум часам ночи мы миновали Сиракузы. Я спал в это время и потому не был подвержен наплыву связанных с городом воспоминаний. Однако название города на упаковке фирменного завтрака вызвало во мне образ бесконечного нудного дождя в Сиракузах, случайную встречу в баре с поэтом Делмором Шварцем, классную комнату, в которой я учил китайский и услышал об убийстве Кеннеди, и испуг преподавательницы антропологии. Эта леди когда-то осталась равнодушна к моим ухаживаниям и позднее — хотя, конечно, вовсе не из-за этого — погибла самым ужасным образом. На ее машину упало дерево, когда она ехала на юг вдвоем с нашей учительницей физкультуры, с которой собиралась заключить однополый брак.

Поезд миновал Баффало и Эри, и я уже плохо представлял, где мы находимся. Когда я проснулся, в купе было так душно, что губы мои совершенно пересохли, а кончики пальцев горели, как ободранные. Но снаружи было видно, какие клубы пара окутывают наш вагон в морозном воздухе, и в обед на стекле образовалась корка наледи. Я пытался пальцами оттирать эту корку, но все равно почти ничего не смог разглядеть, кроме все того же тумана, слегка светившегося под зимним солнцем.

Вдруг поезд остановился в облаке пара. Несколько долгих минут ничего не происходило. А потом в клубах пара постепенно проступили очертания ствола дерева. На нем ярко сверкала оранжевая полоса, как будто кровавая рана сочилась на серую застывшую повязку. И в следующую секунду заполыхал весь древесный ствол, а следом за ним стебли травы у его подножия и другие деревья. С каждым мгновением рубиновое пламя рассвета разливалось все шире по горизонту, и, когда стало совсем светло, наш поезд пришел в движение.

— Огайо, — произнесла леди за соседним столиком.

Ее муж, выглядевший неловко в желтой спортивной рубашке, возразил:

— Что-то не похоже на Огайо.

Я знал, что он имел в виду.

— Да, — сказал официант. — Это действительно Огайо. Скоро будем в Кливленде. Кливленд, штат Огайо.

Сразу рядом с железнодорожной насыпью начиналась чаща из застывших ветвей, и обледенелые тополя напоминали мачты с обрывками призрачных парусов. Вязы и березы, покрытые изморозью, посрамили бы любое рукотворное кружево. Они стояли над утрамбованными ветром сугробами, из которых торчали бурые стебли прошлогодней травы. Стало быть, даже Огайо в снежном уборе может превратиться в страну чудес.

Вагоны были ярко освещены солнцем и наполовину пусты. Я не заметил мистера Чика и не услышал его чавканья. Также исчезла Венди, любительница грубой пищи. И здесь мне показалось — коль скоро я еще не слишком далеко уехал от дома, — что я вижу, как ускользают от меня близкие привычные детали. И хотя нравились они мне далеко не все, сейчас я почувствовал, что мне их не хватает. Я не видел вокруг ни одного знакомого лица.

Я поспешно схватился за книгу. Прошлым вечером я заснул, читая «Дикие пальмы», пока поезд мчался сквозь ночную тьму. Что погрузило меня в сон? Возможно, какое-то предложение или, точнее, слишком лихо закрученное окончание длинной фразы: «…это было мавзолеем любви, это был вонючий катафалк с мертвым телом, зажаренным неистребимой потребностью в старом мясе»[4].

Я так и не понял, о чем хотел сказать Фолкнер: по мне, это было весьма точным описанием колбасы, которую мне пришлось есть этим ранним утром в Огайо. Правда, остальная часть завтрака была превосходна: взбитые яйца, ломтик ветчины, грейпфрут, кофе. Еще несколько лет назад я отметил, как поезда отражают культурный уровень своей страны: по убогой стране, пребывающей в разрухе, ходят такие же убогие поезда, тогда как процветающая нация может гордиться своими современными составами, как, например, Япония. И даже для Индии еще не все потеряно, потому что в этой стране поезда гораздо важнее, нежели те раздолбанные повозки, которые индусы называют автомобилями. Особенно показательными я считаю вагоны-рестораны. И если в поезде нет вагона-ресторана, эта страна вызывает у меня сильное недоверие. Тесные, как пеналы, малайзийские купе, грязь и грубое обращение в Транссибирском экспрессе, свежая копченая рыба и тосты в скоростном поезде в Шотландии. И сейчас, изучая меню вагона-ресторана в поезде «Лейк-Шор Лимитед», принадлежащем компании «Амтрак», я увидел, что могу заказать даже «Кровавую Мэри» или «Отвертку»: «утреннее прохладительное», как туманно обозначили это вливание водки в мой организм. Вряд ли найдется еще в мире такой поезд, где с раннего утра можно заказать крепкие напитки. «Амтрак» высоко держал марку. На столе рядом с тарелкой с тостами лежал фирменный буклет «Амтрака», сообщавший, что на протяжении ближайших 133 миль дорога будет идти исключительно по прямой, ни единого поворота. И это позволило мне переписать замысловатое высказывание Фолкнера в мой дневник с величайшей аккуратностью, и карандаш ни разу не дрогнул из-за толчка поезда.

Постепенно пар, замеченный мной ранее между вагонами, совсем заледенел. Все щели, сочившиеся паром, обросли нежной бахромой инея и коркой льда. Это смотрелось очень красиво, и не менее красиво было снаружи. Было уже одиннадцать часов, а мы еще не проехали Кливленд. Куда же подевался Кливленд? Между прочим, не я один задавал себе этот вопрос. По вагону все чаще проходили обеспокоенные пассажиры и спрашивали у проводника: «Эй, когда же будет Кливленд? Вы говорили, что мы уже должны быть там. Почему мы опаздываем?» А ведь Кливленд запросто мог быть там, за окнами вагона, погребенный под всей этой массой снега!