Старый патагонский экспресс - Пол Теру

Я спросил, приходилось ли ей когда-нибудь всерьез заболеть. Она отвечала, что никогда ничем не болела. Неужели она так ни разу ничем не заразилась?

Ее ответ поверг меня в шок:

— Я вообще не верю в микробов!

Потрясающе. Но я все же уточнил:

— То есть вы хотите сказать, что не верите в существование микробов? И то, что мы видим под микроскопом, — все лишь оптический обман зрения? Какая-то пыль, царапины на стекле — что-то в этом роде?

— Я не верю, что от микробов можно заболеть. Потому что микробы — это тоже живые существа. А живые существа не могут причинять кому-то вред, вот!

— Ну да, как тараканы и блохи, — сказал я. — Такие милые дружелюбные малютки, не так ли?

— Вы болеете не из-за микробов, — стояла на своем Венди. — Вы болеете из-за неправильной пищи! Плохая пища ослабляет ваши органы, и вам становится плохо! Это ваши органы делают вас больным! Ваше сердце, ваш кишечник!

— Но почему же моим органам становится плохо?

— Плохая пища. Она их ослабляет. Если есть хорошую пищу, как я, — она похлопала по сумке с тыквенным семенем, — вы никогда не заболеете. Ведь я же никогда не болею. А если у меня течет из носа или болит горло, я не обвиняю в этом простуду!

— Не обвиняете?

— Нет, потому что я сама съела что-то не то! Значит, надо съесть что-то полезное!

Получалось, что все болезни человечества сводились к текущему носу, а о раке или, скажем, бубонной чуме можно было позабыть. Но я предпочел держать эти мысли при себе и обсудить более насущные вопросы. Например, что она собирается есть сегодня вечером?

— Вот это. Семена тыквы, кешью, миндаль. Банан. Яблоко. Немного изюма. Ломтик домашнего хлеба — подсушенного. Если съесть его свежим, он превратится в слизь.

— Это своего рода объявление войны гурманам, верно?

— Я не скрываю своих радикальных взглядов!

— Ну, я бы не называл их радикальными, — возразил я. — Скорее ограниченными, зацикленными на самом себе. Эгоцентричными, пожалуй. Самое забавное в том, что от ограниченности и эгоцентризма, целиком посвященного проблемам здоровья и чистоты, всего один шаг до откровенного фашизма. Моя диета, мой кишечник, моя личность — это все обороты из речи ультраправых. Вы и сами не замечаете, как от чистоты пищи переходите к чистоте расы.

— Ну хорошо, — она вдруг пошла на попятный. — Я готова признать, что мои взгляды консервативны. Ну и что с того?

— Прежде всего то, что, помимо вашего кишечника, есть еще необозримый мир вокруг вас. Ближний Восток. Панамский канал. Политические заключенные, которых пытают в Иране. Индусы, вымирающие от голода целыми семьями.

Моя прочувствованная тирада не произвела на нее ни малейшего впечатления — разве что упоминание об индийских семьях затронуло больную струну. Оказалось, что она вообще ненавидит семьи как таковые. Ну ничего не может с этим поделать — просто ненавидит, и все.

— А с чем ассоциируется для вас ваша семья? — спросил я.

— Грязный фургон, мать, отец. Пять или шесть детей, жующих гамбургеры. Они грязные и ужасные, и они повсюду: так и снуют туда-сюда!

— По-вашему, семьи портят вам жизнь?

— Ну… да, — сказала она.

Она проучилась в этом своем колледже в Огайо целых три года. И за все это время не прошла даже краткого курса литературы. Более того, она впервые в своей жизни ехала на поезде. Поезд ей понравился, но не очень.

Я поинтересовался, чем она хотела бы заниматься.

— Наверное, я бы хотела посвятить свою жизнь правильной пище. Учить людей, как надо питаться. Объяснять им, что они должны есть. И почему они болеют, — и тут отливающий сталью нравоучительный тон внезапно сменился плавной мечтательной речью: — Иногда, когда я смотрю на кусок сыра и вспоминаю, каков он на вкус, я знаю, что съела бы его с удовольствием. Но также я знаю, что на следующий день мне будет очень плохо оттого, что я его съела.

— Примерно то же думаю я, когда смотрю на бутылку шампанского, пирог с крольчатиной или блинчики с начинкой в шоколадном соусе, — признался я.

Во время нашей беседы Венди вовсе не казалась мне ненормальной. Но позднее, когда я вспоминал этот разговор, она представлялась мне окончательно рехнувшейся особой. И на удивление нелюбопытной. Ведь я упомянул мимоходом, что успел побывать в Верхней Бирме и Африке. Я продемонстрировал свое знание буддизма, пищевых привычек бушменов в Калахари и биографии юного махатмы Ганди. Я был чертовски интересной личностью, разве нет? Но ни разу за весь разговор она ни о чем меня не спросила. Она не интересовалась, кто я такой, откуда, куда и зачем я еду. И когда я не перебивал, она пускалась в бесконечные монологи о себе самой. Ее детский голосок звенел не переставая, и она то и дело поддергивала под себя ноги, упорно не желавшие сохранять позу лотоса. Превосходный образец полного погружения в саму себя. Бедняга просто перепутала эгоизм с буддизмом. Я всегда горячо любил нашу молодежь, и особенно студентов американских колледжей, но эта девица лишний раз напомнила мне о том, как часто встречаются среди них практически необучаемые особи.

От всех этих разговоров о еде у меня не на шутку разыгрался аппетит. К счастью, мы уже проехали Элбэни. Я извинился и отправился в вагон-ресторан, который должны были прицепить к нашему составу. Перед нами лежали километры железной дороги, овеянные богатой историей: ветка от Элбэни до Скенэктеди была построена более 150 лет назад. Продолжение легендарной дороги на Могавк и Гудзон, старейшей в Америке. Нам предстояло проехать вдоль канала Эри. Между прочим, именно железные дороги лишили каналы их былой славы, хотя эффективность «чугунки» сильно проигрывала из-за бесконечной конкуренции железнодорожных компаний. Однако факты говорили сами за себя: во второй половине XIX века путь от Чикаго до Нью-Йорка занимал четырнадцать с половиной дней по воде и всего шесть с половиной по железной дороге.

Официант с перекинутым через локоть полотенцем подал мне фирменный обед. Я щедро полил острым соусом свой сэндвич со стейком в качестве отместки Венди с ее страстью к примитивной и сырой пище. Пока я обедал, за мой столик присел менеджер по продажам и заказал гамбургер. Его звали Хорас Чик, и он торговал оборудованием для моментальной фотографии. Он тоже оказался большим любителем монологов, но гораздо более безобидным. Правда, всякий раз, когда он хотел что-то подчеркнуть в своей речи, от натуги воздух со свистом выходил через щель между редкими передними зубами. А еще он чавкал и тявкал.

— Все билеты на самолет были раскуплены! Чавк! Вот я и поехал на поезде. Никогда не ездил на этом поезде. Чес-слово. Чавк! Завтра в три мы будем в Рочестере. Я сразу на такси и домой. Жена успеет одеться, если я позвоню ей в три со станции. В другой раз хочу взять с собой детей. Просто чтобы прошвырнулись. Чавк! Пусть побегают. Ух, здесь и жара. А я люблю прохладу. Градусов пятнадцать. Моя жена терпеть не может холод. А я спать не могу. Я встаю, иду к окну и — чавк! — открываю. А она на меня орет. Сразу просыпается и — чавк! — орет. Почти все женщины такие. Им подавай на четыре градуса теплее, чем мужчинам. Чавк! Почему — непонятно. Тело другое. Тело другое, термостат другой. Разве поездом не лучше, чем на машине? Спорю на что угодно! Восемь часов за рулем, четырнадцать чашек кофе! Чавк! Тьфу, ну и гамбургер. Как резина! Эй, официант!