Последний трюк каскадера - Нарсежак Буало

- Что вы теперь намерены делать?.. Замок, наверное, кажется вам достаточно мрачным.

- Я не могу оставить старую тетушку, - говорит она. Если Шарль меня видит, я уверена, что он меня одобряет.

Дрё изумлен. Он помнит, как сестра покойного отзывалась об Изе, пытается возразить:

- Разве госпожа де Шамбон теперь не единственная владелица Ля Колиньер? Наивный вопрос. Она будет счастлива, если вы ее не покинете.

Иза изображает неподдельную грусть.

- Да, конечно. Но даже если бы она желала моего отъезда, что маловероятно, она вынуждена исполнить последнюю волю Шарля. Я имею право жить здесь столько, сколько захочу.

- А господин Монтано?

- И он тоже. Это четко написано в завещании.

- Но ваш супруг хотел внести изменения в текст завещания, вам это известно. Не скажете ли, почему?

Кажется, Изу мучают сомнения. Она долго колеблется.

- Следствие закончено, - повторяет комиссар. - Вы можете говорить все что угодно. Ничто уже не в силах изменить заключение о самоубийстве вашего супруга. Но важно знать, что в конечном счете толкнуло его на такой шаг.

- Хорошо, - шепчет она. - Я вам все расскажу. Госпожа де Шамбон всегда имела на брата большое влияние... Конечно, не такое, как на Марселя, - здесь дело доходит до патологии... Мой муж прислушивался к ней, но после катастрофы он дал нам приют, не посчитавшись с мнением сестры. Можете себе представить, что было, когда Шарль женился на мне.

Теперь Дрё берет стул и садится рядом с Изой. Ему безумно интересно.

- Это означало разрыв, - продолжает она.

- Полный?

- Абсолютно. Она уединилась в своих комнатах. Общалась с Шарлем только через Марселя. У Шарля гордости не меньше, чем у нее, - один другому не уступит. Вообразите, как мы жили... И муж страдал настолько, что сердился на меня... будто я была виновата. Но в конце концов жизнь продолжалась с грехом пополам... до тех пор, пока ей не взбрело в голову, что ее сын влюблен в меня.

- И это, разумеется, неправда, - замечает Дрё.

- О, совершенная чепуха! Марсель - обаятельный мальчик, но несерьезный.

- Прошу прощения, мадам. Я неточно выразился. Само собой разумеется, что вы не испытываете к нему ничего подобного. Но он?.. Другими словами, так ли уж ошибается его мать?

- у меня есть все основания так думать. Марсель всегда держался по-дружески по отношению к нам.

- К нам? То есть по отношению к вам и господину Монтано?

- Совершенно верно. Кстати, Ришар интересует его гораздо больше, чем я. Марсель никогда не вылезал из своей скорлупы. Ришар в его глазах - нечто вроде супермена. Бедный Ришар, если бы он меня слышал!

- А дальше? Старая дама нарушила свое уединение, чтобы предостеречь брата?

- Да, примерно так. Ответила ли я на ваш вопрос?

- Возможно. Насколько я понимаю, ваш супруг, рассердившись на вас, мог лишить вас наследства и запретить проживать здесь после его смерти?

Иза разводит руками в знак сомнения, затем продолжает:

- Или же мог заставить Ришара уехать, что поставило бы меня в безвыходное положение... В моральном смысле я считаю себя ответственной за брата. В его состоянии - одинокий, беспомощный - куда бы он подался?

Дрё задумывается, затем наконец решается:

- Извините за настойчивость, но вернемся назад, к тому моменту, когда случилась автомобильная катастрофа. Не собирался ли ваш муж поместить Ришара в специальную клинику, например, в Швейцарии?

- Да, он думал об этом. Сестра пыталась подтолкнуть его на такой шаг.

- Почему он отказался?

- Чтобы не потерять меня.

- Значит, уже тогда... извините меня... он был до такой степени влюблен?

Иза печально улыбается.

- Вам это кажется странным, не правда ли?.. Это потому, что вы не были знакомы с Шарлем.

- Но ведь никто не заставлял вас отвечать согласием.

- Верно. Кстати, сначала я сказала - нет. А потом... Она останавливается, щеки ее чуть розовеют.

- А потом? - подхватывает Дрё.

- Потом я велела ему спросить Ришара, согласен ли он.

- О, понимаю!

Иза внимательно смотрит на него и тихо продолжает внезапно изменившимся голосом:

- Раз уж вы так хотите все знать, это брат толкнул меня в объятия господина Фромана. - Она встает. - Вы удовлетворены, господин комиссар?

Дрё плохо скрывает замешательство. Кажется, он совершил бестактность.

- Благодарю вас за откровенность, - говорит он. - Но мне нужно найти формулировку, чтобы закрыть дело, - начальство торопит. Трудно представить себе, что ваш муж покончил с собой из-за огорчений интимного свойства... Вообразите себе комментарии... Или по причине финансовых затруднений... это вызвало бы панику среди его персонала. Тяжелая депрессия также маловероятна. Кто этому поверит? Правдоподобна одна лишь формулировка: "В результате продолжительной болезни". Всякий знает, что это такое. Словом, если вы согласитесь, мы будем придерживаться этой версии, но вы, со своей стороны, должны подтвердить ее в своем кругу.

- Я сделаю это, - обещает Иза. - Остается только убедить его сестру.

Понятия не имею, о чем сплетничают старухи. Кажется, Марсель не в себе. Иза поцеловала меня в лоб, и только.

- Брось... Теперь нас оставят в покое.

Жизнь потекла своим чередом - с одной только разницей. Теперь я могу сколько угодно разгуливать по лачуге. До сих пор присутствие старика бесконечно угнетало меня. Мне нравилось его пугать, это верно. Но я смутно опасался, что зайду слишком далеко, спровоцирую взрыв ярости. И Иза не была спокойна. Умоляла меня сохранять выдержку, не дразнить его. Так вот, теперь мне его недоставало. Тянулись хмурые дни. Я вращался в пустоте. Не хватало не наркотиков, а ненависти, что, возможно, еще хуже. Мне было мало сознавать тот факт, что старик в могиле. Он убил меня - я его. Мало было сказать себе это. Я понял, что мне следовало писать и перечитывать написанное. Понемножку, каждое утро, как лакомство. Такую смерть стоит дегустировать. Но прежде надо переворошить еще кое-что!..

Отца своего я ненавидел. Во-первых, он был мал ростом. А коротышке не пристало играть на контрабасе. Выставлять себя на всеобщее обозрение, прижавшись к этой штуке, как к женщине. Настоящий отец не станет носить двубортный пиджак малинового цвета. Другие музыканты тоже были выряжены, как рассыльные в гостинице. Но те хоть сидели. Никто не обращал на них внимания. Он же стоял. Бросались в глаза мешки под глазами, крашеные волосы. Он подавлял зевки, откровенно скучая, и часто посматривал на часы, делая вид, что следит за своей левой рукой. Танцующие пары покачивались на месте, подобно водорослям. Я дремал, одурев от шума. И не выходил из состояния оцепенения, пока не появлялась мать в узком прямом платье с блестками, чересчур накрашенная и почти что голая под своей чешуйчатой шкурой. Иногда, откидывая голову назад, она так широко открывала рот, беря некоторые высокие ноты, что виден был дрожащий язык. Противно. Ей я тоже никогда не простил. Пытаюсь вспомнить, каким был я сам. Вновь вижу дансинги, кинотеатрик с потертыми креслами. Меня часто оставляли в раздевалке. Я лизал эскимо. Потом - узкие улочки, гостиница, где в полумраке нас ждал ночной дежурный. Все это туманно, смутно, как обрывки киноленты, склеенной как попало. Мне было лет пять-шесть. Вот уж странное семейство! В один прекрасный день мой отец уехал с какой-то скрипачкой. Чтобы не умереть с голоду, мать стала давать уроки фортепиано. К счастью, помогли дедушка с бабушкой. Мы жили неподалеку от Бютт-Шомон в милой квартирке, откуда видно было, как в парке распускались зеленые кущи и громоздились скалы. Дедушка (отец матери) был флейтистом в оркестре Республиканской гвардии. По случаю больших праздников он одевался в яркий, как у оловянного солдатика, мундир. Он был великолепен и смешон, когда держал свою дудку наискосок, кивал в такт головой, закатывал к небесам будто умирающие глаза или же наклонялся к земле с сосредоточенным видом заклинателя змей. Его-то я любил. Зачем только ему взбрело в голову обучать меня игре на виолончели? Этот прекрасный человек, замечательный флейтист умел - как любитель - играть и на многих других инструментах. Подобно тому, как швейцары гранд-отелей говорят о погоде на шести или восьми языках, мой дед был дилетантом во всем - от виолончели до арфы, тромбона или английского" рожка. Если так можно выразиться, он был полиглотом. Поэтому его удивляло мое сопротивление. Не знаю как, но наконец он понял, что к виолончели я испытываю своего рода суеверную ненависть.

В довершение всего существовала щекотливая проблема с ключом fa. Почему do следовало читать как mi, fa как la, и т. д.? Эта хитрая и двусмысленная запись только подогревала мою озлобленность. Единственная музыка, которую я любил, музыка мотороллеров. Согласен, это необъяснимо. И все же...

Я увлекся ими лет с десяти. Был у меня друг, точнее, приятель, Мишель. А у него - маленькая итальянская машина. Она-то и стала моей первой страстью. В таком возрасте любую технику любят самозабвенно, безумно, одухотворенно. Не могут оторваться от нее. Наслаждения ради мы с Мишелем ее разбирали, начищали до блеска, вылизывали. Потом я долго обнюхивал пальцы, вдыхая запах масла, будто аромат тонких духов. Иногда мне верилось, что мопед - мой собственный...