Беатриче и Вергилий - Янн Мартел

Генри пригнулся к стеклу, отыскивая швы на животе или ногах чучела. Никаких следов — шкура на мускулистом теле совершенно гладкая и лишь кое-где покрыта рябью вен. Влажные черные глаза. Настороженные уши. Чуткие ноздри. Напружиненные ноги зверя, готового задать стрекача. Вся композиция обладала бесспорной достоверностью, точно фотография, сделанная репортером с места события. Объемность изображения в этом трехмерном фото усиливала «эффект присутствия», заставляя восхищаться мастерством его создателя. Казалось, еще секунда — и окапи удерет, как поступил бы дикий зверь, услышав щелчок фотокамеры.

Лишь через пару минут Генри заметил номер дома над входной дверью справа от эркера: 1933. Тот самый адрес! Вывеска с золотыми буквами по черному фону извещала: ТАКСИДЕРМИЯ ОКАПИ. Генри оглянулся: из-за угла, скрывавшего улицу, по которой он пришел, виднелся лишь краешек бакалейной лавки. Он посмотрел вперед: почти сразу улица вновь сворачивала налево и продолжала свой путь, распрощавшись с громадным кирпичным зданием. В этом улочном закутке «Таксидермия Окапи» была единственным заведением. Сей оазис покоя хорош для окапи, но отчаянно гибелен для хозяина мастерской, отрезанного от оживленной части улицы с потоком возможных клиентов.

Таксидермист. Вот еще одно объяснение интереса к животным, убитым святым Юлианом. Генри ни секунды не мешкал. Первоначальным планом было бросить открытку в ящик, но он никогда не видел таксидермиста. И даже не подозревал, что они еще существуют. Укоротив поводок Эразма, Генри толкнул дверь и вошел в мастерскую. Звякнул колокольчик. Генри прикрыл дверь. Стеклянная витрина позволяла любоваться диорамой. Теперь окапи виделся сбоку; глядя на него сквозь переплетение лиан, Генри чувствовал себя исследователем, украдкой подбиравшимся к зверю. Но до чего ж сумасбродна природа: зебру исполосовала целиком, а окапи снабдила лишь полосатыми ногами! Вглядевшись, Генри заметил скрытую подсветку, в которой один из угловых фонарей был закреплен на медленно качавшейся подставке. В противоположном углу тихо крутился маленький вентилятор. Генри догадался, зачем они: мягкая игра света и нежное трепетанье листьев делали композицию еще более жизнеподобной. Как ни вглядывался, на лианах он не смог разглядеть ни пластика, ни проволоки — ничего, что разрушило бы иллюзию. Неужто настоящие? Быть того не может. В здешнем умеренном климате им не выжить, как их ни зелени. Может, и настоящие, только как-то мумифицированные.

— Чем могу служить? — раздался тихий спокойный голос.

Генри обернулся и увидел высокого человека. Эразм зарычал. Генри дернул поводок, но ответить не успел.

— Ах, это вы… Минутку, пожалуйста, — сказал человек и скрылся за боковой дверью.

«Это вы… Узнал меня, что ли?» — подумал Генри.

Он забыл про свой вопрос, когда по соседству с диорамой увидел прилавок, на котором стояла древняя серебристая касса с механическими клавишами. На стене за прилавком висели четыре деревянные подставки, похожие на геральдические щиты, где были закреплены бледно-желтые фибергласовые штуковины. Генри тотчас сообразил: это болванки, основы для чучельных морд и рогов. Ниже на полках расположились ремесленные причиндалы: всевозможные стеклянные глаза, резко уменьшавшиеся в размерах — за теми, что были с мяч для гольфа, сразу шли глаза не больше игрового шарика, а за ними уж совсем крохотные, почти все черные, но встречались и цветные со зрачками странной формы; разнообразные иголки, прямые и изогнутые; горшочки с краской, флаконы с разноцветными жидкостями, пакетики с порошками, мешки с набивкой, клубки ниток и шпагата, книги и журналы по таксидермии. Последние лежали на столе и под столом, крышка которого покоилась на настоящих ногах зебры. Рядом высился застекленный шкаф с коллекцией бабочек и насекомых, уложенных в коробки; эффектным особям вроде огромной синей бабочки или жука, похожего на маленького носорога, была выделена отдельная жилплощадь, другие обитали с разношерстными соседями.

Справа от прилавка начинался невероятный склад чучел, которому было отведено все пространство магазина. По всей длине стен большой комнаты с высоким потолком тянулись широкие открытые полки в три уровня, а середину помещения занимали стеллажи, битком набитые зверьми всевозможных размеров и видов: мохнатыми и пернатыми, пятнистыми и чешуйчатыми, хищниками и добычей. Казалось, животные замерли, опешив от появления Генри, но в любую секунду могут, точно обитатели Ноева ковчега, достигшего суши, броситься врассыпную, наполнив комнату адской какофонией рыка, визга, тявканья и воя.

Любопытно, что Эразма, единственного живого зверя, обилие диких сородичей ничуть не поразило. Может, сыграло роль отсутствие их природного запаха? Или их зловещая неподвижность? Как бы то ни было, но они впечатлили пса не больше, чем галерея унылых скульптур. Эразм вздохнул и с видом школьника, измученного художественным музеем, растянулся на полу, уложив морду на лапы.

Генри же, которого потряхивало от возбуждения, во все глаза разглядывал сей театр, полный историй. Вот троица тигров. Припавший к земле самец смотрит в упор, уши его прижаты, шерсть на загривке вздыбилась. Чуть за ним — оскалившаяся самка, лапа ее приподнята, хвост беспокойно вздернут. Детеныш чем-то отвлекся и смотрит в сторону, но и он настороженно выпустил когти. Наэлектризованное опасностью, семейство излучало ощутимое напряжение. Через мгновенье инстинкт возобладает, ситуация достигнет апогея. Самец вступит в схватку… С кем? С незваным наглым соперником? Угрожающе рыча, они кинутся друг на друга, ибо никто не пожелает отступить. Самка мгновенно скроется в зарослях и наддаст, заставляя детеныша держаться рядом. Запыхавшийся тигренок изо всех сил постарается не отстать. Лишь сознание того, что звери эти безнадежно мертвы, загасило вспыхнувший в Генри страх. Сердце его колотилось.

Генри огляделся: уличный свет, пробивавшийся сквозь витрину и стеклянную дверную панель, и тусклые лампы под потолком не могли рассеять комнатный сумрак, в котором мнились скалы и ветвистые деревья. Из тени выглядывали землеройки, мыши, хомяки, морские свинки, крысы, домашняя кошка, ежик, американские кролики, две летучие мыши (одна в полете, другая вверх ногами свисала с полки), норка, ласка, заяц, утконос, игуана, киви, красная белка, серая лисица, барсук, броненосец, бобр, выдра, енот, скунс, лемур, кенгуру, коала, королевский пингвин, трубкозуб. В группе ползучих гадов выделялись ярко-зеленая змейка, кобра с раздутым капюшоном, вставшая на хвост, и удав, толстыми кольцами обвивший полку. Чуть дальше виднелись капибара, рысь, дикобраз, муфлон с невероятными рогами, волк, леопард, тапир, лев, непонятного вида газель, тюлень, гепард, бабуин и шимпанзе. На одной полке громоздились пять-шесть четвероногих скелетов среднего размера, с ними соседствовал насаженный на штырь череп под стеклянным колпаком. В глубине комнаты маячили антилопы гну и бей-за, страус, гризли, вставший на задние лапы, и детеныш гиппопотама, на котором умостился павлин во всей красе. Верхние полки были птичьим царством в брызгах цвета: колибри, попугаи, сойки и сороки, утки и фазаны, ястребы и совы, тукан, три небольших пингвина, канадская казарка, индюк и еще куча неведомых Генри пернатых, одни из которых сидели на жердочках, другие собирались взлететь, а третьи парили, подвешенные к потолку. Торцевую стену украшали звериные головы — львов, тигров, разных оленей, лося, верблюда, жирафа, индийского слона, — отчего комната выглядела тоннелем, заполненным животными и призраками.

Размещение зверей казалось беспорядочным, если не считать соседства коалы с кенгуру, ягуара с тапиром и еще нескольких подобных напрашивающихся пар и того, что летающие особи располагались над ходячими, мелкие над крупными, а гиганты сгрудились на задах комнаты. В остальном же был полный хаос. Но как ни странно, весь этот сумбур, пренебрегающий подразделением на классы и виды, производил сильнейшее впечатление союза, совместной культуры животного мира. Это была общность, многообразная, но единая, связанная неразрывными узами.

— У меня есть ваша книга, — сказал человек, появившись из боковой двери.

Стало быть, у него острый глаз, если он узнал автора, чья физиономия уже давно не мелькала на телевидении и в газетах.

— А у меня для вас открытка, — машинально ответил Генри, хотя не собирался ее вручать. — Подписать вам книгу?

— Если угодно.

— Рад познакомиться, — протянул руку Генри.

— Взаимно.

Рука Генри утонула в мягкой ладони. Состоялся обмен конвертом и книгой. Генри написал первое, что пришло в голову: «Генри, другу животных». Распечатав конверт, человек долго читал открытку. Генри обеспокоился, припоминая ее содержание. Заминка позволила лучше разглядеть нового знакомца: рослый, хорошо за шесть футов, крепкий, ширококостный, сухопарый; одежда болтается. Руки длинные, ладони крупные. Во избежание хлопот темные волосы навощены и зачесаны назад, лоб высокий; бледное, брыластое лицо плоско и длинноносо. На вид за шестьдесят. Серьезная мина: брови нахмурены, темные глаза уставились в открытку. По всему, не светский человек. Неловкое рукопожатие выдало непривычность для него этого жеста, и об автографе он не просил, Генри сам навязался.