Разговор в аду между Макиавелли и Монтескье - Морис Жоли

Отлично! Но все эти замечательные вещи уже улетучились или улетучатся, как сладкий сон. Потому что у вас в запасе еще один принцип, который молниеносно уничтожит все эти институты.

Монтескье

И что же это за принцип?

Макиавелли

Это суверенность народа. Скорее удастся найти квадратуру круга, чем привести в соответствие с этим принципом разделение властных функций у тех народов, у которых его вводят. С неотвратимой неизбежностью в один прекрасный день народ возьмет в свои руки всю полноту той власти, о которой заявлено, что она в принципе принадлежит народу. И разве он сделает это, чтобы навсегда удержать власть? Нет. Некоторое время он будет буйствовать, затем, устав, швырнет ее первому попавшемуся авантюристу. Ваша страна уже видела в 1793 году, как французские головорезы обошлись с конституционной монархией: казнив своего короля, народ добился суверенности, а затем растерял все свои права; он подарил их разным Робеспьерам, Баррасам [20], Наполеонам. Вы великий теоретик, но вам неведом непостижимо низкий уровень народного образа мысли. При этом я имею в виду не народы моего времени, а вашего. Угодливый с властью, беспощадный к любому проявлению слабости, не прощающий ни одного безобидного промаха, но снисходительный, когда речь идет о преступлении, неспособный сносить неудобства свободного режима, но до мученичества терпеливый по отношению к любому насилию дерзкого деспота, народ в приступе ярости крушит троны, чтобы отдаться во власть правителей, которым прощаются все бесчестные поступки, за каждый из которых народ обезглавил бы двадцать конституционных монархов.

Попробуйте же отыскать справедливость, попробуйте отыскать право, стабильность, порядок, уважение к столь сложным формам вашего парламентского механизма у недисциплинированных, необразованных, обуреваемых жаждой насилия масс, которым вы говорите: вы — право, вы — господа, вы — суд государства! О, мне известно, что мудрый Монтескье, осторожный политик, выдвигающий принципы и умалчивающий об их возможных последствиях, ничего не написал в своем «Духе законов» о догмате народного суверенитета. Но как вы только что сказали — последствия сами собой вытекают из выдвигаемых вами принципов. Родство вашего учения с учением об общественном договоре достаточно очевидно. Именно поэтому в тот день, когда французские революционеры, доверясь словам своего учителя, заявили: «Конституция может быть исключительно свободным делом договора между равными» — и монархическое, и парламентское правление в вашей стране были приговорены к смерти. Напрасно предпринимались попытки выдвинуть новые принципы, напрасно пытался, вернувшись во Францию, ваш король Людовик XVIII вернуть властные функции их прежним носителям, опубликовав разъяснения 1789 года таким образом, словно они принадлежали ему самому; этот умильный обман аристократической монархии находился в вопиющем противоречии с прошлым. Он сгинул в революции 1830 года, а правительство 1830 года, в свою очередь…

Монтескье

Говорите, говорите!

Макиавелли

Не стоит забегать вперед. То, что нам обоим известно о прошлом, дает мне право утверждать, что принцип суверенитета народов способен нарушить любую стабильность, что право он превращает в революцию, а общество ввергает в войну со всеми человеческими установлениями и с самим Богом. Он — воплощение насилия. Он превращает народ в дикого зверя, который угомонится, только напившись крови, и которого нужно держать на цепи. И тогда будущее народа, жизнь которого организуется на основании этого принципа, непременно будет выглядеть так: народный суверенитет приведет к демагогии, демагогия — к анархии, анархия — к деспотизму. Деспотизм для вас — нечто варварское.

Отлично! Следовательно, вы видите, что, идя путем цивилизации, народы возвращаются к деспотизму. Но это еще не все. Я утверждаю далее, что деспотизм, если рассмотреть его под другим углом зрения, является единственной формой правления, подходящей к социальному уровню современных народов. Вы заявили, что материальные интересы народов зависят от их свободы. Этим вы уж чересчур облегчили мне задачу. Что это, вообще-то говоря, за государства, которым необходимо опираться на свободу? Это государства, живущие высокими чувствами, большими страстями, героизмом, верой, да и честью, как французская монархия в ваше время, о чем говорите вы сами. Иногда народ спасает стойкость, порой — христианство. Я понимаю, свобода была необходима Афинам, Риму, народам, жившим воинской славой, расширявшим свое жизненное пространство за счет войн, а вследствие этого нуждавшимся для победы над врагом во всей энергии, патриотизме и энтузиазме своих граждан. Принадлежащие народу свободы были неотъемлемым наследием в тех государствах, где тяжелый механический труд был предоставлен рабам, а гражданин не был нужен обществу, если не осуществлял своих политических функций. Другой смысл приобретает для меня свобода в христианскую эру, в особенности в мелких государствах, связанных друг с другом договорными обязательствами на манер греческих республик, как, например, в Германии или в Италии. Там обнаруживается что-то вроде естественных причин для свободы. Она была бы почти безобидной в те времена, когда принцип авторитарности не подвергался сомнению, когда религия обладала абсолютной властью над умами, когда народ мирно жил под рукой своих пастырей, сдерживаемый гильдиями, цехами, церковью. Если бы тогда зашла речь о политическом освобождении, оно могло бы быть совершенно безболезненным, поскольку произошло бы в соответствии с принципами, на которых основывается существование любого сообщества. Но в ваших больших государствах, живущих только промышленностью, у ваших народов, живущих без Бога и веры, в такое время, когда война уже не может эти народы удовлетворить и их чрезмерная активность обращается против них самих, тут свобода вместе с лежащими в ее основе принципами может привести только к разрушению и гибели. К тому же она столь же безразлична для нравственного чувства отдельного человека, как и для государства.

Притупление самостоятельного мышления и революционные потрясения привели к образованию сообществ опустошенных и ошеломленных, равнодушных к политике столь же, сколь к религии, не знающих никакого интереса, кроме плотских удовольствий, живущих только ради собственной выгоды, почитающих только деньги, превосходящих в сфере торговли даже иудеев, которых они взяли себе за образец. Вы думаете, что низшие классы станут бороться за власть в государстве из любви к свободе как таковой? Они делают это из ненависти к имущим; собственно говоря, они намереваются лишить их богатства, то есть источника удовольствий.

Имущие же молят только об одном: об энергичной руке, о сильной государственной власти. Они требуют лишь защитить государство от агитации, которой не в силах противостоять его слабое законодательство, и дать им уверенность в завтрашнем дне, чтобы они могли предаваться своим делам и удовольствиям. Какую же форму правления вы предложите государствам, которые поражены коррупцией, в которых состояния складываются только путем коварства и подкупа, где нравственность поддерживается только карающими законами, где даже любовь к отечеству выродилась в неопределенный космополитизм? Для таких государств, являющихся по сути колоссом на глиняных ногах, не знаю иного спасения, кроме строгой централизации, которая предоставляет всю полноту власти в распоряжение правителя, кроме государственной иерархии наподобие Римской империи, которая механически управляет всей жизнью отдельных граждан, кроме всеобъемлющей системы законов, отменяющих каждую из неразумно дарованных свобод, короче говоря, кроме гигантского деспотизма, способного немедленно и непосредственно покарать каждого, кто сопротивляется или жалуется. Как мне кажется, императорское правление в Римской империей вполне соответствует моим представлениям о благе для современных держав. Благодаря разветвленному управленческому аппарату, который, по имеющимся у меня сведениям, наличествует в нескольких европейских странах, они также могут жить в мире, как и народы Китая, Японии, Индии. Не следует поддаваться распространенному предубеждению и презирать эти восточные культуры, подлинную ценность которых мы с каждым днем понимаем все лучше. Например, народ Китая очень культурен, и им очень хорошо управляют.

Разговор пятый. Вера в разум народа

Монтескье настаивает: сила правового государства — в вере в моральные убеждения и единодушную приверженность высоким ценностям завоеванной свободы

Монтескье

Сомневаюсь, должен ли я отвечать вам, Макиавелли; в ваших последних словах столько сатанинской иронии, что я вчуже полагаю: ваши речи не вполне соответствуют вашим мыслям. Вы поистине обладаете фатальным красноречием, способным увести с пути истины, вы поистине дух зла, имя которого по сей день внушает ужас живущим. Тем не менее, склонен признать, что слишком большой потерей было бы при встрече со столь могучим духом молча соглашаться со всем, что он говорит. Я выслушаю вас до конца и отвечу вам, хотя у меня осталось мало надежды убедить вас. Вы только что набросали весьма мрачную картину современного общества. Не смея судить о ее достоверности, замечу лишь, что она, по крайней мере, не полна. По-прежнему злу сопутствует добро, вы же говорили только о зле. Кроме того, вы не дали мне никакого способа проверить истинность сказанного вами; не знаю, какие народы и государства вы имели в виду, набрасывая эту мрачную картину современного состояния умов.