Полдень, XXI век (октябрь 2011) - Коллектив авторов

Лейтенант понимающе кивал, в голове теснилось разное.

Вспоминал листки, найденные в домике исчезнувшего инженера Лося.

«Кафа лежала в ужасе и в дыму, в страшном оскале переломанных мраморных колонн, она влажно отдавала трупным запахом, мочой, сырой глиной. Только на гипподроме под арками полуразрушенного акведука толпились рабы. Их не гоняли на работы, больше того, четыре раза в день каждому рабу давали обильную пищу, заставляя не отходить в сторону от канализационных колодцев, да они и не успели бы отойти. Коренастые надсмотрщики с кожаными плетями, некоторые с копьями, хмуро и настойчиво уговаривали рабов питаться еще лучше. Груды лежалых мидий и пахучих морских ежей доставляли на гипподром рыбаки».

Странно как. «Рабы немы». Это когда их кормили так?

И вот что еще странно: там город Кафа… а тут девчонка Кафа…

Дивная морская страна описывалась на листках, найденных в кабинете таинственно исчезнувшего инженера Лося. Только в истинном мракобесии можно дойти до такого: настоящую советскую страну продать врагам, а придуманную – расписывать, как икону. Вспоминал з/к Полгара… Вспоминал домик на Охте… На полочке – царица из тяжелого металла… Каким веществом произвели взрыв, вынесший землю на много десятков метров?..

Три дня ледяной ветер захлестывал домик снегом. Небо исчезло, в воздухе – только снег сухой, пыль ледяная. Трое суток не слышали ничего, кроме ветра-снега. Синяя девчонка куталась в полушубки, брошенные на нары, Зазебаев с подвывом зевал, как истинный тулайковец, шевеля губами, вчитывался в «Политграмоту», оставленную еще летом работником какого-то конвоя, ну а татарин строгал себе полешко, получалась у него страшная деревянная баба, не дай бог! Сама по себе вдруг всплыла в памяти фотографическая карточка из дела Гусева А. И. На снимке крепкий человек… Глаза наглые… Такой и в Кременчуге не пропадет… Походил больше на конюха, а все равно на допросах врал, что имел сношения с Марсом… Врал, врал, конечно… Все и всегда вокруг этого человека, умершего на ОЛП «Золотистый», было враньем. «Я, Маша, убежден, что мне поверят, что меня простят, что я буду вычеркнут, наконец, из проклятого списка врагов народа!» Врал, врал… И умер не от крупозного воспаления… Всё тает, выскальзывает из рук… Даже от з/к Полгара теперь правды не добьешься – спрыгнул с ума…

Но вот татарин…

Что-то мучило лейтенанта Рахимова…

З/к Полгар нарушил равновесие, поймав лейтенанта на некоторой неточности, теперь это мешало. «Рабы немы». И от бывшего председателя Зазебаева толку нет, он сам, как трава, тулайковец. Не говоря уже про девчонку…

Вот Пугаев у нас какой… Непонятный татарин…

Хотели дать ему по рогам, а он на Колыме скрылся…

Но синяя девчонка татарина не боится, услышав веселый голос, не вздрагивает. Лейтенант поднимется или просто ляжет, скрипнет нарами – девчонка вздрогнет. Зазебаев заворочается на нарах – вздрогнет. А татарин Пугаев девчонку и за руку водит, и бормочет что-то, будто разговаривают они без слов про что-то своё – отдельными звуками, как не умеющие писать пытаются отобразить свои мысли на бумаге хитрыми закорючками. А как вкрадчиво в прошлый раз спросил: «В Магадан когда?» Будто ждал, что лейтенант так вот сразу и побежит. Правда, честно предупредил: «Пурга идет». И дальше это самое. «Просьба есть. Письмо бросить в почтовый ящик». Понятно, в Магадане. «Жене моей Маше, доброй женщине, она ждет не дождется на материке». Теперь вот вспомнилось письмо, найденное при умершем в больнице ОЛП «Золотистый» з/к Гусеве. Тот тоже жене своей, и тоже Маше, сообщал, что в течение последних двух с половиной месяцев работал ассенизатором. «А работать, – сообщал тот покойный Гусев А. И., – очень мне хочется… Приносить стране настоящую пользу… Вложить в свой труд всю преданность партии, правительству, родной стране…»

Не случайно такое… Нет, не случайно… Улучив момент, в промерзлых сенях шепнул татарину: «Девка-то синяя… Она чья?»

И сразу добавил: «А, Алексей Иванович?»

Татарин отер мгновенно выступивший на лбу пот:

«Да откуда ж нам знать? Привезли из России. Тулайковца спросите».

В сенях сумеречно, но пот блеснул, не спрячешь такое. Сплюнул: «Я вашего брата, товарищ уполномоченный, не люблю. Чего подбираться к честному человеку?»

«А зачем выползать из мертвых?»

В сенях сумеречно, морозно кололась ледяная пыль.

Татарин Пугаев теперь смотрел на лейтенанта молча, дико. Пристукивал одной рукой по стене, а в другой промороженное лиственничное полешко – тяжелое, острое на сколе, как доисторический топор. «Фантазии разные, – ни с того, ни с сего пожаловался. – Всю жизнь бегаю от своих и от чужих фантазий».

И взмахнул рукой. Как бы от чего отталкиваясь.

И вот здесь-то, в полутьме сеней, лейтенант Рахимов вспомнил.

Было, пару лет назад отправили его в одно районное отделение НКВД – послушать, посмотреть, доложить, что там, да как проходит на одном собрании. Как раз дело «мракобесов» вовсю разрабатывалось, выявлялись все новые и новые направления, интересное, богатое получалось дело. Лейтенант был в штатском, ему велели протискаться в угол к кафельной плечи. Из-за голов он увидел впереди дородного человека, из бар, наверное, недобитых. И другого человека – широкоплечего, в рубахе навыпуск, в хороших сапогах. Выправка чувствовалась. Крепкий затылок напрягся, когда стал говорить. «С восемнадцати лет войной занимаюсь…» Широкоплечий будто оправдывался. «А по крови пролетарий…» Люди в зале сидели серьезные, всё больше в гимнастерках, при оружии, обвинитель, явно из своих, вскочил. «Какой пролетарий! – заорал, забился, брызгая слюной. – Давно переродился, руки загребущие, гад! Золото и камушки – вот всё, что ты ищешь. Девку зачем из-за бугра привез?» И всё посматривал, всё посматривал в сторону начальства…

– А ну, повернись боком!

– А это чего? Зачем? – не понял татарин.

Но повернулся. Будто дровишек охапку брал.

– Ну да… Какой ты Пугаев… Ты не пролетарий даже… Ты раньше камешки и золотишко скупал, помню тебя… – Говоря такое, лейтенант Рахимов знал, что промашки теперь не даст, не промахнется, как с з/к Полгаром. – Это же ты республику хотел учредить на Марсе?

– Не успел, – выдохнул татарин.

И еще раз выдохнул, постучал по стене кулаком:

– Эх, мне бы двести шашек… Я бы и на Колыме учредил республику…

– Для кого, Алексей Иванович? Для тулайковца? Для девчонки синей?

Пугаев-Гусев дернулся. «А что такого? Почему нет?» Подумал, наверное: каждому хочется пожить при коммунизме. Ну хоть так, как жил советский князь Кропоткин или живет советский граф Алексей Николаевич Толстой. Какое-никакое, а поместье. Свое. Ведь как людей загнать в коммунизм, если одного постоянно к воровству тянет, а другой в крови по колено? Выдохнул. И никуда не укроешься. Край земли Колыма – один звон ледяной да безлюдье, а товарищ уполномоченный вот и сюда явился. В буденовке на одноглазой лошади.