Гоблин – император - Кэтрин Эддисон

Майя улыбнулся ему.

— Спасибо. Для нас это так же будет честью.

Он проигнорировал потрясенное выражение лица Бешелара и последовал за священником вверх по лестнице в храм.

Майя поразмыслил и отказался от идеи сообщить священнику, что его Улимер выглядит намного приятнее сырого и грязного Отасмера в Эдономее. Мудрее с его стороны будет говорить как можно меньше, кроме того, он опасался, что священник примет его слова за своего рода шутку, неуместную в данных обстоятельствах. Тем не менее, это была правда. Улимер выглядел захудалым и потрепанным, но чистым, и побелку, которую экономили на внешних работах, щедро расходовали внутри. Робкие люди, эльфы и гоблины, в глубоком трауре, очень напоминавшем одежду, в которой Майя покинул Эдономею, были родственниками и друзьями экипажа «Мудрости Чохаро» и слуг, чьи жизни оборвались вместе с жизнями их благородных господ. Многие из скорбящих были облачены в ливреи; Майе показалось, что одного или двух из них он видел накануне в коридорах Алсетмерета. Он разглядел горе и боль на их лицах, и пожалел, что не чувствует ничего подобного в сердце своем. Он пожалел, что не имел отца, достойного траура.

Потребовалось некоторое время, чтобы найти место, проводить Императора и его нохэчареев в Улимер, при этом не вызвав излишнего дискомфорта и смущения для всех заинтересованных сторон, но с помощью доброй воли всего собрания, священника, Императора и его Атмазы вопрос был улажен, и прелат, заняв свое место перед алтарем Ули, таким же чистым и ветхим, как и весь остальной храм, начал заупокойную службу.

Он произносил все слова просто и честно, в отличие от драматических завываний и трагических пауз, которыми изобиловало выступление Архипрелата из Сето, читавшего когда-то панихиду по Императрице Ченело. Майя был поражен, осознав, насколько ярки и подробны его воспоминания о похоронах матери. Казалось, с тех пор прошло не десять лет, а десять дней.

Императрица Ченело Драхаран умерла весной на восьмом году жизни своего сына. Она давно была больна, и потому осталась в его воспоминаниях седой, тонкой, как прутик, любимой мамой. В последнюю зиму его детства уже было ясно, что она умирает; ее глаза на бледном лице становились все больше и больше, а тело стало таким хрупким, что любое неосторожное движение могло причинить ей боль. Она провела большую часть зимы и весну в слезах, тоске по дому и отчаянном страхе за сына.

Ее выдали замуж очень молодой, едва шестнадцати лет, и этот брак был идеей ее отца. Великий Авар Баризана желал видеть свою дочь Императрицей. Уроженцы Эльфланда всегда враждебно относились к иностранцам, но так как они остро нуждались в дружеских связях с Баризаном и в доступе к богатой торговле на Чадеванском море, Свидетель по иностранным делам сумел уговорить Варенечибела на это брак. Это было плохое решение для всех, сказала Ченело Майе в последние дни перед смертью. Ее отец, глубоко разочарованный тем, что жена не принесла ему сыновей — только двух дочерей, одна из которых была некрасивой и полусумасшедшей — не позаботился закрепить брачным соглашением права Ченело, уделив все внимание мирному договору ради обеспечения безопасности северной границы с более обширным и сильным соседом. Свидетель по иностранным делам оказался человеком амбициозным и очень жадным. Когда Майе исполнилось два года, Свидетель был пойман на взятке от порчайнийских торговцев, о чем Варенечибел послал Ченело отвратительно откровенное уведомление.

На самом деле, Император все еще скорбел по своей третьей жене, умершей пять лет назад Императрице Пажиро, и не собирался вступать в брак, особенно с девушкой, годящейся ему в дочери, иностранкой, варваркой, гоблинкой; еще не успев стать Императрицей, она уже получила при дворе жестокое прозвище «нечисть». Варенечибел нашел ее уродливой, скучной, непривлекательной, но его отсутствие интереса к ней не переросло бы в ненависть, если бы их первая и единственная брачная ночь, необходимая для юридического завершения брака, не обернулась ее беременностью. Учитывая однозначность доказательств, что она пришла в его постель девственницей, он даже не мог подвергнуть сомнению свое отцовство.

Пажиро умерла при родах, и, возможно, если бы с Ченело случилось тоже самое, он простил бы ее. Но когда она выжила и произвела на свет здорового сына, такого же смуглого и безобразного, как она сама, Варенечибел злобно сказал, что если она надеялась заменить Пажиро и ее нерожденного ребенка, то сильно просчиталась. Как только Ченело оправилась, чтобы выдержать дорогу, ее с ребенком выслали в Исварое, гда она и провела последние восемь лет своей жизни.

Она умерла в серый, ветреный день в середине весны, а так как мертвая Императрица была для Варенечибела чуть более приемлема, чем живая, он отдал приказ о немедленной подготовке к торжественным государственным похоронам. Это было правильным решением, потому что Великий Авар, который ни разу не выразил протеста по поводу лечения своей дочери, пока она была жива, и не замечал ничего странного в том, что муж Ченело полностью забыл о жене после того, как она подарила ему сына, почувствовал бы себя глубоко оскорбленным, если бы ее телу не оказали должного уважения. Тихий дом в Исварое был оккупирован секретарями, чиновниками, священнослужителями, большинство из которых вообще не замечало Майю, а заметив, могли только вздохнуть и покачать головой. Пока мог, он прятался в спальне матери.

Если бы он мог просто лечь и умереть от горя, то так бы и сделал. Мать была для него всем миром, и хотя она сделала все возможное, чтобы подготовить его, он был слишком мал, чтобы понять, что означает собой смерть, и когда Ченело исчезла, в центре его мира образовалась зияющая черная дыра, которая ничем не могла быть заполнена или скрыта. Он искал ее повсюду, даже когда ему показали ее неподвижное тело, он продолжал искать, и нигде не мог найти.

Оставшись один, он часто плакал, не доверяя странным взрослым, которые суетились вокруг него, нарушая покой Исварое громкими голосами, шумом повозок и топотом стремительных шагов. А потом настал день, когда ему сказали, что он должен покинуть Исварое, и отвезли на дирижабле в Унтеленейс, в который он никогда до конца не верил, убежденный, что дворец существовал только в сказках матери.

И теперь, сидя здесь, в этом ветхом и чистом храме бога Луны, который был так же богом сновидений, смерти и возрождения, он вспоминал звонкое эхо среди холодного мрамора Отрасмера в Унтеленейсе с его отдельными башнями для каждого из богов. Так как в храме Ули не было места для полных государственных похорон, гроб с телом Ченело был установлен под центральным куполом, где когда-то отпевали Императрицу Пажиро и Императрицу Лэшань. Вместо одного прелата, там суетилось целое стадо священников и каноников, окружавших Архипрелата в красных одеждах, источающих облака ладана, а вокруг неподвижно высилась толпа белокурых бледных эльфов в сложных черных одеждах, которые стояли и слушали безмолвно и безразлично.

Здесь тишину иногда нарушали звуки подавленных рыданий, шелест ткани о ткань, когда один из скорбящих утешал другого. Однажды над головами людей взвился вопль ребенка, осознавшего потерю, и быстро расступившись, люди дали дорогу отцу, выносившему на руках из храма плачущую девочку. Никто, подумал Майя, не знает, как много все это значит для него.

Он вспомнил, как стоял тихий с окаменевшим взглядом рядом с дамой, которой досталось неблагодарное занятие присматривать за сиротой на похоронах. Хотя Ченело тщательно внушала ему беспристрастное отношение к своему браку, тем не менее, безграничная любовь к матери приблизила его к истине ближе, чем она когда-либо хотела допустить. Во всем происходящем был виноват его отец и двор его отца, и он представлял себе, как все они обрадуются, увидев его плачущим. Вот почему он не плакал у гроба матери, хотя потом плакал каждую ночь в течение многих недель в своей холодной и затхлой спальне в Эдономее. Он подумал, что мог сильно испугать своей печалью ту даму, и мысленно отметил, что нужно попросить Цевета разыскать ее, если это возможно.

В отличие от бесконечной церемонии похорон Ченело, которая так же ожидала теперь Варенечибела и трех его сыновей, прелат Улимера использовал короткую форму. Самой длинной ее частью был перечень погибших и их скорбящих родственников. С застенчивой неуверенностью взглянув на Майю, прелат добавил в конце:

— Император Варенечибел Четвертый, Немолис Драхар, Назира Драхар, Кирис Драхар, отец и братья Императора Эдрехазивара Седьмого.

Сморгнув внезапно набежавшие слезы, Майя поклонился прелату поверх сложенных у груди ладоней, как это делал каждый из скорбящих, не обращая внимание на неодобрительное сопение Бешелара у левого локтя.