Последнее приключение - Хаймито Додерер

— Я пришел к вам для чистосердечной и доверительной беседы, сеньор Руй, — сказал Фронауэр и начал спускаться по ступенькам. На нем был просторный шелковый камзол голубого цвета с поясом из оленьей кожи. Вокруг шеи и на плечах лежал белый мех.

Пажи во мгновение ока принесли молодое вино, плоды и печенье.

— Говорите же, — произнес де Фаньес, — и будьте уверены, что сердце брата открыто для вас.

— Я хотел бы узнать, — без обиняков начал Фронауэр и опустился в тяжелое кресло, в котором только что дремал Патрик, — намерены ли вы просить руки герцогини.

— Нет, сеньор Гамурет, — с такой же прямотой ответил де Фаньес, — я этого делать не намерен.

— Выходит, это придется делать мне?

— А разве не к тому направлены все ваши помыслы?

— Нет. Не буду кривить душой.

— Но к сватовству вас никто и не принуждает, сеньор Гамурет.

— Не принуждает. Однако неужто зазря был проделан весь этот тяжкий поход, зазря пережит этот ужас, ни за что, ни про что этот многодневный путь по лесу и снова по лесу, будто по дну морскому? Да что там говорить вы сами все это пережили. У меня не укладывается в голове, как можно отправиться восвояси, не взяв награды.

— Но для вас это, похоже, невелика награда, — с улыбкой заметил испанец.

— Да как вам сказать. Дела в этом герцогстве, пожалуй, можно было бы наладить, если взяться за них с умом. Но… чужое мне все тут! Как у турок! А вы, сеньор Руй, так вот и готовы все это оставить? Как-то странно…

— На то я и странствующий, или блудный, рыцарь, — засмеявшись, ответил сеньор Руй. — Нет, не по нраву она мне, эта достойная дама, вот и все. С какой стати мне вгрызаться в яблоко из-за того только, что оно яблоко? Нет уж, моя свобода мне дороже. Но поймите меня правильно: будь яблоко мне по вкусу, я давно бы уже вгрызся. Возможностей было хоть отбавляй.

Фронауэр поднял голову и долго смотрел на него своими светлыми глазами.

— Пожалуй, вы правы, — сказал он наконец. Но ясное понимание, на короткое время выразившееся в его чертах, в следующее же мгновение улетучилось, и на лицо его снова набежали тени сомнений. Видно было по этому лицу, что такая перемена освещения стала обычной для него за последние дни — обычной и даже тягостной. Фронауэр выглядел слегка осунувшимся и переутомленным. Он подался вперед, положил широкую ладонь на край столика, разделявшего его и де Фаньеса, и, глядя своему собеседнику в глаза, спросил уже с откровенной, почти наивной растерянностью:

— Что же вы мне посоветуете?

— Вы и вправду ждете от меня совета? — ответил сеньор Руй с более серьезным выражением лица, чем, пожалуй, ему самому хотелось бы.

— Ну конечно же! Я прошу вас об этом.

Порывистым и грациозным движением испанец поднялся с оттоманки и прошелся под сенью древесных крон, туда, где солнечные лучи уже легли на гальку и на каменные плиты и где сады сбегали и поднимались по ступеням; здесь, стоя под куполом листвы и глядя прямо в бездонное голубое небо, Руй заговорил:

— Не привязывайтесь сердцем к тому, к чему оно не испытывает привязанности, сеньор Гамурет. Требует этого от нас лишь скудный остаток в нашей крови — слабеющий зов бесчисленных старцев, наших предков. Они, конечно, были молоды, когда зачинали потомство, но старились они вместе с ним, так что в каждом отпрыске говорит целый хор старцев, и все они жаждут одного — похитить его цветущую юность и еще при жизни уложить его в могилу. Этот остаток и склоняет нас к тому, чтобы мы постоянно утверждали некую цель вашего бытия, доказывали наличие ее всеми своими делами, иначе он поднимется, как осадок со дна кубка, и замутнит нам доброе вино. Надо выплеснуть его и наполнить кубок снова. Там, в этом широком мире, залог вашего рыцарского достоинства, сеньор Гамурет. Достоинству этому и пойдет на благо проделанный вами тягостный путь. А нелюбимая женщина слишком ничтожная за все это награда. И потому мой вам совет: прохлаждайтесь, нежьтесь здесь, сколько душе угодно, а потом натяните старцам нос и садитесь в седло!

— Да, вот именно! — воскликнул у него за спиной Фронауэр. — Сеньор Руй, вы разрешили сомнения, которыми я все это время мучился. — И он тоже вскочил с кресла, прошел вперед под арку из листьев и свисающих цветов и встал рядом с де Фаньесом.

— Вы взгляните только, какая там красота! — улыбнувшись, сказал тот и обвел рукой горизонт. — Крепости, селения и пыльные ленты дорог… — Он осекся, и лицо его на какой-то миг — не дольше одной промелькнувшей мысли — вдруг омрачилось.

— Да, красота… — медленно повторил сеньор Гамурет. Он поднял голову, устремил взор вдаль, постукивая пальцами левой руки по рукоятке меча. И хоть он стоял такой большой, широкий в плечах — что еще подчеркивалось покроем одеяния, — лицо у него было как у ребенка, облегченно переведшего дух. Сеньор Руй все это подметил.

— Знаете, — сказал он, когда они снова уселись за вином, — еще в самый первый день, когда вы в той зале серебристых и белых тонов рассказывали герцогине о своих странствиях, мне сразу подумалось, что женщина эта совершенно чужда вам по натуре и потому вас не стоит. Она ведь тогда устроила вам испытание. Вы его выдержали, но меня оно огорчило. И я полагаю, тут мы тоже вправе поставить вопрос грубо и напрямик: а стоит ли она сама того, чтобы ради нее подвергаться тем ужасным испытаниям, на которые она нас обрекла, да еще потом позволила себе шутки, уместные разве что с придворными шаркунами, но не с вольными рыцарями.

— Какие шутки? — удивился Фронауэр.

— Вы, вероятно, помните, — продолжал сеньор Руй, — что герцогиня как будто бы с совершенным простодушием высказала предположение, что привезенный вами фиолетовый рог вы сами сбили с головы дракона, и она прямо-таки вызывала вас на то, чтобы вы с этим согласились. Но вы возразили и рассказали о том, как вы нашли эту странную штуковину на дороге.

— Ну да, так оно и было.

— А ведь она-то об этом уже знала! То есть ей давно было известно, что такой рог валялся в лесу у дороги и мог быть добыт без всякой борьбы.

— Как так? — еще больше изумился Фронауэр.

— Она это знала от меня, — ответил сеньор Руй. — Это я отсек у дракона рог, привезенный вами. Но я тогда оставил его в кустах, он отлетел туда после удара. В изнеможении, еще не опомнившись от смертельного страха, я совершенно забыл об этом трофее. «А где тот обломок фиолетового рога?» спросила она меня тогда. «Верно, так и валяется в кустах, справа от дороги», — ответил я ей. А теперь припомните, сеньор Гамурет: вас ведь особо спросили о том, где вы этот рог обнаружили.

— Да, и я рассказал, как его разнюхали собаки.

— Тем самым было доказано, что я не лгал. До этого, однако, она хотела принудить вас солгать, оттого и подбросила вам, как приманку, лестное предположение, будто это вы похитили украшение у дракона. Поймите меня правильно: кто решится осудить человека, который, добиваясь благосклонности женщины, уступил бы этой маленькой слабости? Ведь тут даже не требовалось громогласного хвастовства. Достаточно было лишь не возразить, промолчать, а это как раз, если вспомнить мудрость наших предков, и есть знак согласия. Не поймите меня превратно, сеньор Гамурет, и не подумайте, что я оправдываю тщеславие, но, право, поймать человека после таких тяжелых испытаний на столь ничтожной, пустячной слабости невелика хитрость, и она могла бы удаться даже с наидостойнейшим человеком. С вами она не удалась. Но поверьте мне, стоило герцогине вас на этом подловить — о, тогда бы уж она вас не пощадила!

— Да, да, — медленно и раздумчиво проговорил Фронауэр, — эту странность в повадках нашей милостивой госпожи я тоже сразу учуял, хоть и не так ясно. Нет, под такой сенью я не хотел бы приклонять главу. Надо быть совсем зеленым юнцом, чтобы молча, да еще и с восторженным благоговением сносить все это.

— Верно сказано! — заметил сеньор Руй.

— Теперь я и другое понял, — продолжал Фронауэр, вдруг заливаясь хохотом, — то, что я заметил на стихотворном турнире. Помните, в первые дни после моего приезда нам их чуть ли не ежедневно устраивали. То было вовсе не настоящее стихотворство, каким, по рыцарскому обычаю, увлекаются на моей родине и в коем вы, сеньор Руй, как я вижу, знаете толк. Куда там! Все эти стишки и куплетики, за немногими исключениями, были пустым умничаньем, все с подковыркой. А мне это не по нутру! И вот я припоминаю теперь одну строчку герцогини, из ее блазона — так ведь, кажется, называются эти песни у французов. Она пела ее под лютню, играть на которой ее научил сеньор Говен. А строчка была примерно такая: «Умнее, чем на вид, а оттого и скромен» или что-то в этом роде. Она мне еще тогда улыбнулась и слегка надула губки. Теперь-то я понимаю, что это была стрела в мою кольчугу. Она решила, что я раскусил ее хитрость и держусь начеку, «а оттого и скромен». Но мне-то думается, что я тогда был много глупее, чем на вид.