Последнее приключение - Хаймито Додерер

— И если, достопочтенный сеньор, — выговорил Говен, вдруг, к собственному ужасу, осознав, что он тем самым как бы отважился сделать рывок вперед, — если мой бывший господин это сделает — и будет иметь успех?..

— Тогда вы попросите руки герцогини — и будете иметь успех, невозмутимо ответил марешаль.

Так вот Говену, дерзнувшему совершить рывок, ударила в лицо струя животворной воды из ключа, который он, подобно рудокопу, пробил сам во внезапном приливе отваги; и сразу же неудержимый поток хлынул во все ходы и закоулки его души, а в голове эхом раскатывались простые слова марешаля, подобно тому как полнится гулом колоколов звонница башни. Однажды придя в движение, стряхнув ту оцепенелость, с какой он до сих пор претерпевал свою боль, он ощутил, как неимоверно трудно ему сейчас сохранять над собой власть. Кровь ударила в голову, сердце шумно колотилось в груди, каждая солнечная стрела, пробивавшаяся сквозь листву, неслась прямо на него, он замер в ожидании удара, а галька под ногами разрасталась вровень с ним самим, будто шел он по ней, мал и расплющен, едва ли вершка на два от земли, к тому же покрытой бегущей водой. Никогда еще не доводилось ему испытывать что-либо подобное. Те разорванные бешеным боем сердца мгновения тогда в лесу, когда он сдерживал обезумевших коней, а его сеньор с обнаженным мечом в руке штурмовал бурую гору, будто из иного мира надвинувшуюся на гладкую, усыпанную хвоей дорогу, по сравнению вот с этими минутами, с этой внешне спокойной прогулкой под сводами лип, — те мгновения теперь следовало бы почесть скорее безмятежными, нежели бурными.

— Ваш незнатный род, — продолжал седовласый муж таким тоном, словно держал речь в совете, — отнюдь не помеха браку. Ведь и в случае с любым из обоих вольных рыцарей государственному совету пришлось бы принимать во внимание сравнительно низкий сословный ранг избираемого супруга — его ведь надо было бы возводить в герцогское звание. Да и сама наша милостивая госпожа, когда она, овдовев во второй раз, объявила о своем странном решении, едва ли могла рассчитывать на то, что ради чести добиться ее руки испытанию в Монтефальском лесу захотят себя подвергнуть высокородные князья. У особ княжеского достоинства обычно много хлопот и помимо драконов. Так что вполне достаточно того, что вы рыцарь по рождению и по званию. Теперь, задним числом, я могу вам сказать, что я постарался по возможности ускорить ваше посвящение, ибо давно уже, мой юный друг, присматриваюсь к вам. В самом деле — вы проехали сквозь этот лес и тем самым выполнили условие нашей госпожи. Да и вообще, я считаю, что со свадьбами нечего тянуть. Конечно, по странной своей прихоти случай после долгих лет ожидания привел к нам из лесу трех женихов сразу, но из этих троих один свататься не хочет, а другой не должен; зато третий — и это вы! — похоже, герцогине весьма приглянулся. Чего же нам затягивать ожидание до бесконечности? Ее милость мечтает о юном супруге, но сама-то, прошу прощения, с годами тоже не молодеет. Вы юноша благонравный, достойный и разумный, сеньор Говен. Вы не станете заносчиво полагать, что разбираетесь в государственных делах лучше, нежели почтенные и опытные мужи, которые уже многие десятки лет только этим и занимаются. Вы будете прислушиваться к советам и наставлениям — полагаю, я вправе от вас этого ожидать. Действуйте же! На этих условиях я всецело буду ваш, дела ваши устрою наилучшим образом и, если уж говорить совсем доверительно, без особых хлопот. Вам же надлежит немедля, нынче же пойти к вашему бывшему сеньору и побеседовать с ним. От этого все зависит. В беседе не забудьте также и о Фронауэре. После дадите мне знать.

И взору Говена явилась в слабых отсветах солнечных бликов сама судьба в виде белой холеной руки, выскользнувшей из меховой опушки парчового рукава и простершей к нему открытую ладонь; и это явление тоже показалось ему гораздо более огромным и страшным, нежели голова змея, надвинувшаяся однажды из лесной глубины на усыпанную бурой хвоей дорогу.

— Я все, все обещаю вам, милостивый сеньор, — собрав последние остатки голоса, произнес Говен, схватил руку марешаля и, наклонившись, поцеловал ее.

Как Говен, отпущенный марешалем, выбрался из липовой аллеи, он и сам не знал, ибо ему стоило немалых усилий сохранять равновесие, чтобы не шататься. Но прийти наконец в себя, остановиться или присесть — к чему в этих садах располагали многочисленные мраморные ротонды и беседки — ему так и не удалось. Он шагал все дальше и дальше, ощущая свое тело как снятую с петель дверь, лишь небрежно прислоненную к косяку. Он не шел, а будто падал, невесомый, в бездну солнечного света, синевы, буйного пожара цветочных гирлянд, стекающих вниз по белым стенам, он блуждал взглядом по искристому зеркалу прудов, внезапно открывавшихся перед ним, и видел вдали, поверх моря цветов, синие тени замкового собора. Мимоходом он поклонился группе придворных дам, игравших в мяч, но поклонился с отсутствующим взглядом, ощущая все свои члены словно одеревенелыми, лишь самой поверхностной оболочкой своей ему принадлежащими. Высокая дама со светло-каштановыми локонами удивленно посмотрела на него, потом отвернулась и с силой бросила мяч.

Как камень, давило на сердце Говену поручение марешаля; к чему угодно был он сейчас готов, только не к тому, чтобы преследовать какую-либо цель; но именно это и должно было направить его к сеньору де Фаньесу.

Когда он снова представил себе, как и о чем он спросит своего прежнего сеньора, он внезапно и резко прервал быстрый свой шаг, и тут наконец подвернувшаяся ему скамья оказалась как нельзя более кстати. Опустившись на нее и окинув взглядом далекий подернутый дымкой небосклон над террасами и садами, он впервые за все это время перевел дух, и сразу, будто принесенная легким летним ветром, его осенила мысль: просто остаться здесь, посидеть, отдохнуть, и пусть поручение марешаля, пусть все вообще идет своим чередом и проходит мимо, как те одинокие облака, что лишь изредка появлялись тут на горизонте, медлили несколько мгновений и снова таяли, канув в небытие, как и дни, и недели в Монтефале. И Говен успокоился.

Вдруг кто-то спрыгнул с высокой мраморной ступени на дорожку, подбежал и отвесил изящный поклон.

То был его паж, о котором он совсем забыл; несколько часов назад, желая немного побыть в одиночестве, он велел ему остаться здесь и поджидать его.

— Пойди к сеньору де Фаньесу и извести его, что я сейчас к нему приду, — сказал он пажу.

В тот момент, когда под сводами липовых крон Говену нежданно-негаданно предстал марешаль, сеньор Руй еще наслаждался сном; и если не в полном смысле слова сном заядлого праведника (едва ли таковой может получиться из «блудного рыцаря»), то все-таки сном человека, который в достаточной мере отдалился от обступивших его со всех сторон мирских дел, чтобы безмятежно почить в самой их гуще.

На небе мало что изменилось, солнце еще стояло в зените. Зеленоватая тень от листвы падала на ложе и тяжелое кресло, в котором, положив голову на подлокотник, спал Патрик, юный отпрыск английских графов, сама свежесть, розовость и чистота — будто кто-то бросил на сиденье пучок колосьев вперемешку с полевыми цветами.

В эту обитель тишины вдруг скользнул, вынырнув из-под арки, белобрысый малец в двухцветной ливрее, зыркнул искоса на спящего сеньора де Фаньеса и потом с размаху врезал Патрику под ребро, на что юный англичанин, не открывая глаз, молниеносным движением худенькой ноги весьма ловко пнул незваного пришельца в живот.

— Просыпайся, Патрик, — свистящим шепотом проговорил тот (как будто такой пинок не был достаточным свидетельством пробуждения), — к твоему господину идут!

— Кто там? — отозвался теперь и сеньор Руй, с интересом следивший со своего ложа за этой маленькой интермедией.

Белоголовый задира тотчас отскочил от Патрика, поспешил к оттоманке, изобразил такой поклон с разворотом, который сделал бы честь любому церемониймейстеру, отступил на шаг и высоким, звучным голосом возвестил следующее:

— Милостивый сеньор! Гамурет, вольный рыцарь из Фронау, куратор Орта и правитель Вайтенека, посылает меня к вам, дабы узнать, не соизволит ли ваша милость принять его.

— Мчись назад, — ответствовал сеньор Руй, — передай своему любезному благородному сеньору мой сердечный привет и скажи, что я буду очень рад видеть его у себя.

Вскоре появился Фронауэр; он шел под аркадами висячих садов, предшествуемый пажом, и остановился наверху, на последней ступеньке маленькой лестницы, спускавшейся к площадке, которую избрал местом отдыха сеньор Руй. Там он стоял, возвышаясь на фоне голубого неба, и солнце просвечивало сквозь его льняные волосы, казавшиеся совсем светлыми и легкими, как само золото солнечных лучей. Сеньор Руй с распростертыми объятиями поспешил навстречу гостю.