Возвращение в Союз - Дмитрий Добродеев

В ЛОГОВЕ ЗВЕРЯ

— Ну что, попиндюхали, хлопцы? — Так точно! — ответили хором танкисты. И мы попиндюхали в логово фашистского зверя.

Наш танк перескакивал с кочки на кочку, выпуская клубы синего дыма… В смотровую щель я видел: сожженные деревни, обугленные нивы, разбитую боетехнику врага и щедро рассыпанные тела безвестных пехотинцев. Чтоб избежать сего тягостного зрелища, свернули на боковую на дорогу.

Пейзаж сменился… Аллея, ровная как стрелка, вела нас прочь от войны. Она была обсажена подстриженными деревцами. По праву руку — озеро, в нем весело плескались выводки невиданных в России уток. По леву руку, на поляне, застыли две косули. При виде нас они не дрогнули, не убежали в лес.

— Ну, ребя, — сказал наводчик Перышкин, — сдается, заехали куда-то не туда. — А ты поменьше пинди, поменьше и получишь, — ответил я ему, нажал на полный газ. Тридцатьчетверка, взревев, рванула дальше. Аллея уперлась в горку, а там, на этой горке, стоял высокий дом готического типа, я бы сказал, однако, немного похожий на замок. Тяжелые, окованные двери, все окна зарешечены, на островерхой башенке — старинный петушок.

— Что делать? — спросил боевых друзей. Мы стали совещаться. — Убьют как пить дать! — сплюнул Газиатуллин. — А ежели нальют вина? — задумчиво промолвил Перышкин. — Ну как, решай, сержант Драченко! — их взоры устремились на меня.

Я призадумался… Действительно, опасность, что в этом логове нас всех подстрелят, отравят иль задушат, — велика, однако переть на этом танке в расположение немецких войск — куда опасней. Там — стопроцентный копец. Порассчитав все за и против, я шлепнул по затвору орудия: «Нехай, идем на вылазку!»

По одному мы вылезли из люка; сжимая ППШ, на цыпочках приблизились к двери, нажали… Дверь приоткрылась, и мы проникли в темный зал… здесь пахло сумрачной, ненашей древесиной, стол с канделябрами, камин. Сквозь древние цветные витражи вливался печальный свет… — Эй, есть здесь кто? — Ни звука, ни ответа.

Стараясь не скрипеть, поднялись на второй этаж. Толкнули прикладом перву-дверь: прекрасная Матильда М. сидела в кресле недвижно, уставив на нас застывшие глаза.

— Ребята, тут смертным духом пахнет, — поежился Газиатуллин, — айда отсюдова! — по узенькой по винтовой спустились мы в подвал.

Решетчатая загородка не поддавалась. Газиатуллин подложил гранату. Мы спрятались. Рвануло. С меня сорвало головной убор. Толкнули загородку, увидели: ряды бутылок. Лежали на боку, покрытые плотнейшей паутиной времени. Ряды зубровиц и сливовиц, коньячно-водочных изделий, шампанских, хереса, амонтильядо…

— Темно, ребята, принеси свечу! — Послушный Газиатуллин сбегал за свечой, поставили на бочку, и я отшиб горло какой-то пузатой сургучно запечатанной бутылке. В желудок мне хлынула пьянящая густая жидкость… заволокла пазы. — Давай, ребята, пей, чтоб всем им сдохнуть!

Пошла работа. Вытаскивали бутыля и прям на месте заливали в глотку. Вбирали в себя моря. Зубровиц и сливовиц, шнапсов, коньяков, амонтильядо, хереса…

Расширившимися зрачками видел: засаживают с равномерным «буль-буль-буль» — наводчик Перышкин и моторист Газиатуллин. Особым фокусом — немного сверху и сбоку увидел и себя: стоял на четвереньках, лакал собакой из миски пенистую жижу различных спиртовых оттенков…

— Ты так погибнешь, Рем, — тяжелая и властная рука взяла меня за шкирку, оторвала от пенной жижи. Я обернулся: мои друзья лежали в разных позах: наводчик Перышкин — в обнимку с бочкой, с невинным детским выражением на лице, а моторист Газиатуллин — в конвульсии, весь почерневший: видать, нарушил заповедь Ислама. Я понял, что души их давно гуляют в царстве Маниту.

Барон фон Пален погладил мой мохнатый лоб и на руках отнес наверх, в свой кабинет, там положил на мягкий персидский коврик у окна. Особым, инстинктивным зрением я видел: хозяин спокоен, он собирает книги и вещи, готовясь к дальнему нелегкому пути.

Передо мною фолианты: Эразма Роттердамского, средневековых мистиков, папирусы из древнего Египта. Миниатюрный череп обезьяны, засушенная рука графини Н. Все это он складывал в сундук и тягостно вздыхал.

— Мой старый четвероногий друг, мой Рем, — он бормотал себе под нос, — сегодня мы потеряли Матильду Б. Она была… Но я уверен, что на небесах мы снова будем вместе. Мы ведь не можем оставаться здесь, под ненавистной большевистской оккупацией. Она скончалась без боли, яд был силен, а эти вот реликвии…

— Реликвии — они не могут и не должны достаться варварам с Востока! — фон Пален поднатужился, поставил ящик с бесценным содержимым в пылающий камин. Огонь пошел лизать.

Он преклонился, сложил благоговейно руки. Его суровое остзейское лицо, взгляд, устремленный на горящие реликвии… я вспомнил, что род фон Паленов идет от крестоносцев…

Фон Пален сказал мне: «Прощай, мой верный пес», приблизился к столу, налил бокал вина и кинул в него тяжелый фамильный перстень, затем опорожнил и сел напротив очага. Через мгновение его глаза застыли. Он мне напомнил Матильду Б.

В окно влетел снаряд и с диким грохотом взорвался. Запахло гарью, дымом, взметнувшейся трухой… Поджавши хвост, я устремился вниз, через разломанные переходы. Подальше от этой дикой германо-российской бойни, от этих несуразных ситуаций. Нашедши винтовую лестницу, сбежал в пропахший сыростью подвал…

СКЛАДЫ БУГРЕЕВА

Где потайная дверь, как выбежать? Я ждал ежесекундно, что долбанет очередной снаряд, и жизнь моя будет оборвана… Но нет, все тихо… И я продолжил свой поиск по-пластунски в проклятом подземелье. — Ну, наконец-то! — Я поднатужился и влез в полуподвальное окно, скользнул по куче битого стекла, щебенки и провалился в темное пространство.

Протер глаза: кромешна тьма, ни зги не видно… Однако, сдается, чуть видимая струйка света пробивается сквозь щель в стене. Ползу туда на четвереньках, толкаю дверь: в малюсенькой каптерке сидит старик, он подгребает кочергой золу в буржуйке, пьет с блюдца чай. Увидевши меня, он хмурится: «Ты кто таков?» — Я: «Тяв-тяв-тяв!» — Поди сюда, дружок. Небось проголодался… На, ешь, — он положил передо мной осьмушку хлеба и хвост селедки.

Я бросился на пищу и начал урчать, давясь на четвереньках. Пока я жрал из миски, виляя нечесаным хвостом, он что-то там писал огрызком карандаша. Потом захлопнул ведомость и свистнул мне: «А ну, пойдем посмотрим, что на складах!» Он снял пудовый замок, со скрипом отворил обитую железом дверь, впустил меня вперед. Раздался писк ошалевших крыс. Я хрипло забрехал, и крысы бросились по сторонам. Акакий Нилыч зажег фонарь: в холодном полумраке, в безукоризненном порядке стоят бочонки с сельдями: ряды, ряды, ряды.

— Продкомиссар Чубаев велел беречь народное имущество. Иначе — не одолеть Деникина, Антанту и долбаных агрессоров семи морей! — Акакий Нилыч сплюнул, двинулся вперед. Сухой косматый мужичонка в сапогах, с мохнатыми ноздрями и ушами, и я — залетный пес. Мы знаем: щас — октябрь 19-го, Москва готовится к осаде, Деникин уж под Кромами, совецка-власть в опасности.

— Наука такова, — Акакий Нилыч прокашлялся, — я занимаюсь накладными и отпускаю гражданам товар. Твоя задача — блюсти народное добро и расправляться с кажным паразитом, посмевшим посягнуть на оное.

— Вот видишь! — Акакий Нилыч показал на крысу, которая украдкой подползла лакать селедочную жижу. — Ату ее, ату! — Я прыгнул, подобно молнии, и шлепнулся на крысу. Взъерошенная тварь пыталась отбиваться, но я одним рывком сорвал ей голову и бросил прочь.

— О-кей! — Акакий Нилыч подошел поближе, крюком, насаженным на длинный шест, он подцепил премерзкое созданье и тут же швырнул в корзину с дохлыми собратьями: «Вот так мы охраняем рыбные склады Бугреева. Таперича они народные. Ты понял, Шурик, как надо действовать? Так значит, спуску не давай!» — он повернулся и вышел, закрыв со скрипом дверь. Я очутился в кромешной тьме.

Мне стало не по себе. Я видел сотни жадных глаз, светящихся в ночи, они следили за каждым моим движением и потихоньку придвигались. Я понял, что справиться с такой армадой мне несподру… — Так что же ты, Акакий Нилыч, мил-человек! — я заскулил и начал скрестись о дверь. Но тот не отзывался.

Крысиные глаза все ближе, бесшумными рядами они… Уже на расстоянии полметра… Моя душа не выдержала, я залился истошным хриплым лаем и прыгнул на эту свору палачей, круша направо и налево их тела. Кровавая окрошка взметнулась в воздух. Однако сотни мерзких тварей впились мне в уши, шею, нежное подбрюшье: мы покатились в воющем и стонущем клубке.

ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА

— Чего вы тут устроили? — она взяла метелку и принялась чехвостить нас куда попало. Мы продолжали драться, но власть метлы была сильнее: мы расцепились.

— Ну вот, ну только стоило мне зазеваться за плитой, как вы такое вот устроили! — она тащила нас за шиворот, ругаясь на ходу. — Ну как вас оставлять одних?