Возвращение в Союз - Дмитрий Добродеев

— Не надо, я сама, — пролаяла латгалка и быстро расстегнула галифе. Оттуда с писком вывалился длинный бледнокожий член, несущий извечную дилемму офицера: терзать иль вешать. Рассчитанным движеньем она вобрала хлипкий член, и он исчез в водовороте крепких мышц. Томительно поджались тестикулы, и бесконтрольно я содрогнулся, лишь крепче притянув ее за уши.

Волна томительного напряжения сошла, а голос внутренний мне подсказал, что, избежав ее подбрюшья, я спас себя от целого букета половых болезней.

Латгалка утерла рот подолом, сплюнула, сказала: «Таперя ляг, о офицер, расслабься, я песенку тебе спою».

Я лег, уставив взор в потрескавшийся потолок. Она же затянула песню, в которой звучала тоска племен, которых миграция народов забросила в Латгалию еще в далекие столетья.

Латгалка пела, а образ ея менялся на глазах: все больше раздувалась грудь, глаза светлели и наливались желтым цветом, а голос снижался до низких вибрирующих нот… Однако это меня не устрашало, а как-то зачаровывало…

Пропев куплет о бедном крестьянском парне Кондрусе, латгалка встала, рванула за веревку, кровать со скрипом перевернулась. В блаженном состоянии, лицом книзу, свалился я в подвал.

Удар был очень чувствителен, отбиты оказались не только мышцы лица, но также грудная клетка, живот и половые органы. Пытался встать, однако не получалось. Лишь после неимоверных усилий я обернул лицо: посередине комнаты, при свете свечей, они сидели, резались в карты и мирно беседовали. Мое присутствие их вовсе не трогало.

Они сидели мирно, играли в карты, прикуривали от свечей, меня не замечая и, видимо, не собираясь замечать. Козлиные хвосты болтались под каждым из сидящих. Засохшие комки навоза — на этих симпатичных кисточках.

Беседа вращалась вокруг России. «Я ставлю на то, — промолвил бледный господин во фраке, — что ни одна скотина не будет защищать престол, царя, отечество».

— Да это и понятно, Аркадий, — ответил сухонький старик, — об этом никто не спорит, а я вот осмелюсь утверждать, что каждый продаст отца, родную мать и церковь.

Их третий собеседник, косой и красномордый, одетый по-крестьянски, рыгнул и громко загоготал: «Вы, знать, интеллигенты, высоко рассуждаете. А я бьюсь об заклад, что каждый из них продаст свою бессмертную за пайку хлеба и утешительное слово. И никогда и ни за что они не отрекутся от этой привилегии».

— Все это слишком пессимистично даже для моих, поросших диким волосом, ушей, — сказал Аркадий, черт-интеллигент. — Давайте-ка заглянем в магический кристалл, посмотрим, кто больше прав.

Манра — крестьянский черт, поставил на стол пятилитровую бутыль, достал из торбы копыта и зубы лошади, пригоршню серы, бросил их туда. Все трое нагнулись и харкнули в бутыль. Там началось бурление, черная жидкость вскипела, выбрасывая брызги до потолка.

Со дна поднялось ослепительное. В бутыли закрутился смерч, борьба частиц и контуры страны. Златые маковки церквей валились с крестами в прах, и морды соловьев-разбойников сигали над бесплодными полями…

Я понял, что дело дойдет до людоедства, до поклонения божкам и даже до того, чего мой сдавленный язык не в силах был произнести… На четвереньках, пока они гадали и серные пары вздымались над бутылью, я проскользнул к ступенькам, выкарабкался наружу…

…Уф, пронесло! Передо мной — крестьянский двор: пустой, скотины нету. Вдоль стенки — назад к двери в «Дом офицера».

Телега стояла, как я ее оставил, однако кобыла-Нюрка лежала грудой костей с уже засохшими шматками мяса, напоминая о бренности парнокопытных. Прижавши платок к лицу, я устремился в лес, в сосновый, знай, латгальский, покуда не хватился меня услужливый Иванас и пышная латгалка Гудруна.

КОБЫЛА-МАТЬ

Долго бежал я по лесу, оглашая округу истошным криком: «Нюрка, за что?» Но молчал сумрачный балтийский лес, простерши надо мной разлапистые еловые ветви.

— Нюрка, мать твою! — Мать твою, мать твою, мать твою, — отвечало вездесущее эхо…

Лес поредел, в сыром весеннем ветерке я уловил знакомый привкус пороха и обгорелых бревен… Еще одно усилие, и вот я на поляне… Передо мной — солдат, в пилотке с красной звездой… Немолодой, мордовское скуластое лицо. Кривые ноги перетянуты обмотками. Он курит козью ножку и глухо матерится. При виде меня его лицо растягивается в добродушнейшей улыбке: «Так где тебя, шалаву, всю ночь носило?» — «Да как ты смеешь, рядовой!» — хочу ему ответить, но из моей зубастой пасти доносится пронзительное ржанье.

— Ну я те покажу! — он подбегает, бьет мне кулаком по морде, и ослепительные искры сыплются из глаз моих. Наметанным движением хватает за уздечку и тащит туда, где сиротливо стоит телега с ящиками. Так, значится, опять снаряды… Впрягает меня в оглоблю: все начинается по-новой!

— Ну трогай, дура! — причмокнул солдат-Егор, огрел меня вожжами: мы тронулись. Понуро повесив голову, я потянула телегу. Вперед, по чавкающей жиже. По бездорожью. Вернее, по дорогам войны. Хронометр внутри немного поехавших мозгов показывал: 7.10.44-го. Под Вальмиерой. «Мы» наступаем.

Таких, как мы, здесь было много. Конные, пешие, танкисты. Мы все двигались в одном направлении, косая синусоида которого сходилась острым углом к почвенно-грунтовому покрову Курляндской губы, надеясь разыграть здесь свою последнюю карту. На лиепайском плацдарме.

Вокруг вздымались фонтанчики от пуль да темными столбами вставали разрывы от снарядов. Сосцы кобылы, то бишь меня, болтались вправо-влево, сухая кожа на ляжках сжималась и расжималась. В телеге под брезентом — ящики с боеприпасами. Верхом на ящиках сидит солдат-Егор и курит самокрутку.

По праву-руку нас обгоняет маленький штабной автомобиль. Выходит генерал Жигаев. Он мрачен. Он в кожаном пальто. Лицо кирпичное. Болтается бинокль на груди. Болтается бинокль на груди. Достав наган, он матерно орет: «Гони вперед! Чтобы снаряды были на позиции немедленно! Деревня Валксниерды, поняли?»

— Так точно! — солдат-Егор швырнул чинарик и так огрел меня, что я рванула через поле, по самое подхвостье увязая в черной жиже. Хорош был жирный латвийский глинозем в то пасмурное утро.

Немецкие снаряды ложились все ближе и ближе, обдавая нас комьями земли и грязью. Солдат-Егор матерился и хлестал меня что было мочи. Секло осколками горбату-спину, но я перла как на заре времен во славу человеков, пока не взорвалось под самым боком. Я оглянулась: осколком снаряда перебило оглоблю, другой осколок выбил колесо. Теперь мы были обездвижены.

— Ну, Сивка-Бурка, погибать, так с честью! — солдат-Егор отхаркался, отпряг телегу. На кряжистых ногах подковылял ко мне, засунул в кормушку сена. — На, похрусти на память! — Я принялась жевать, под вой снарядов, свист пуль и тут почувствовала, как что-то крепкое и теплое мне ткнулось под хвостом.

Я обернулась: солдат-Егор, взобравшись на ящик от боевых запасов, пытался загнать мне сзади промежду ляжек.

— Сейчас мы зараз справим тризну! — он бормотал, засовывая мне свой крепкий крестьянский шишак.

— Зачем? — хотела я заржать, привлечь внимание политруков к отъявленному факту скотоложества, но было поздно. Егор успел засунуть корневище в бездонну-щель кобылы и с диким присвистом работал взад-вперед, при этом поминая всех святых и мать и прочие дела.

Пропела пуля. Солдат-Егор замолк. Я обернулась вдругорядь: солдат-Егор стоял с дырой во лбу, держа прибор обеими руками. Глаза его были безжизненны. Я увидала, как младенческая его душа голубеньким махорочным дымком скользнула из лева-уха и унеслась на небо.

— Егор! — заржала я в истерике, но тут раздался новый взрыв. Двенадцать ящиков снарядов рванули громоподобно. Кровавыми бифштексами взметнулась я над полями. Один прилип к березке и тихо сполз по дереву. Настала тишина. Изредка прерываемая свистом пуль и уханьем разрывов. А также чириканьем ранних соловьев. На лиепайском плацдарме и в этот день была весна.

— Эй, хлопцы, уберите их! — крикнул я бегущим новобранцам. Но они дружно послали меня на хрен. Судьба павших за свободу и независимость нашей Родины их не интересовала. Махнул рукой и я. Сплюнув в сердцах, я забрался в свой танк, который пыхтел, готовый к бою и смертельной драке.

Экипаж тридцатьчетверки приветствовал меня дружным «ё-маё, явился!». Дал полный газ, и танк, с хрипом перескакивая через окопы и траншеи, помчался в сторону славного города Лиепая.

В ЛОГОВЕ ЗВЕРЯ

— Ну что, попиндюхали, хлопцы? — Так точно! — ответили хором танкисты. И мы попиндюхали в логово фашистского зверя.

Наш танк перескакивал с кочки на кочку, выпуская клубы синего дыма… В смотровую щель я видел: сожженные деревни, обугленные нивы, разбитую боетехнику врага и щедро рассыпанные тела безвестных пехотинцев. Чтоб избежать сего тягостного зрелища, свернули на боковую на дорогу.