Об Анхеле де Куатьэ - Анхель де Куатьэ

— И вы не проповедуете Скрижали, вы просто рассказываете о них?

— Именно. Проповедь обращена к человеку, чтобы пробудить в нем веру. Но бессмысленно пробуждать веру в силу земного тяготения. Это было бы смешно! Ваши соученики, в детстве, никогда не вытаскивали из-под вас стул?

— Было дело, конечно.

— Вы падали?

— Разумеется.

— Ударялись? Было больно?

— Ударялся. Было больно.

— Нужно ли Ньютону проповедовать силу земного тяготения?

— Вероятно, нет.

— А пробуждать веру в него?

— Нет, конечно!

— Скрижали — это не то, во что можно верить. И было бы глупо их проповедовать! Верить можно только в те вещи, в которых можно усомниться. Но нельзя верить в то, что абсолютно. Любит нас Бог или не любит — неизвестно наверняка. И это вопрос веры: верите вы в Его любовь или нет? Это ваша вера.

Теперь другой пример. Хорошо это — красть, или плохо? Это ведь тоже вопрос веры. Если один крадет кошелек у старушки, потому что не хочет работать — это одно дело. А если брошенный родителями ребенок крадет булку в магазине… Это другое. Мы оправдываем ребенка, но ведь и первый вор находит себе оправдание.

Понимаете, о чем я говорю? Все это вопросы веры. Верить можно в то, что нельзя проверить, в чем нельзя убедиться. Вы можете верить в то, что одна оценка поступка верна, а другая — нет. Это вера. Но вы не можете верить в силу земного тяготения! Хотите, я выдерну из-под вас кресло?..

— Нет, спасибо! Уговорили — я не верю в силу земного притяжения. Я в ней не сомневаюсь. Но разве со Скрижалями так? Разве они известны наверняка?

— Тысячи лет кряду люди падали наземь, ударялись, разбивали себе коленки, ломали руки. Это было всегда, потому что это закон. Но если бы вы спросили у тех людей, почему они падают, те бы ответили: «Потому что мы тяжелые». И они ошибались. Но пришел Ньютон и сказал: «Нет, это ошибка. Вы падаете не потому, что вы тяжелые, а потому что вас притягивает земля. Она — тяжелая». Иными словами, закон был всегда, но знание о законе не всегда было правильным.

— Правильно я понимаю, что Скрижали — это принципы, которые были всегда? Но наши знания об этих законах мироустройства до сих пор были ошибочными?

— Скрижали — это опыт. Вы учитесь ходить — это опыт. Вы падаете — это опыт. Вы становитесь олимпийским чемпионом по прыжкам в высоту — это опыт. И Скрижали — это опыт. Я лишь описываю опыт. То, что есть. Ничего больше. Я говорю об очевидных вещах. Но сколько лет люди считали, что они падают на землю, потому что «они тяжелые»? Сотни тысяч. А научились бы они летать, если бы так и не узнали, что все наоборот? Это не мы «тяжелые», это земля «тяжелая», она притягивает. Научились бы?

— Вряд ли. Наверное, не научились бы.

— И знаете почему?

— Почему?!

— Потому что если бы человек продолжал думать о себе, что он «тяжелый», он бы никогда не поверили в то, что он может летать. И только когда люди узнали, что они — «легкие», они посмотрели в небо с надеждой… Скрижали — это опыт. И о нем действительно знают все. Но одни видят Небо, а другие — носки собственных ботинок. Важно не просто знать, важно — как ты знаешь. Это «как » и есть — Скрижали.

То, о чем рассказывает Анхель де Куатьэ, одновременно и очень просто, к необыкновенно сложно. Нужно ли доказывать, что у квадрата четыре стороны? А то, что круг — круглый? Вряд ли. Это очевидно.

Скрижали — столь же очевидны. И столь же просты. Это наше с вами знание жизни. Мы им уже обладаем. Проблема только в том, как мы его оцениваем… Мы можем думать, что любовь — это радость, можем считать ее — физиологической реакцией, некоторые называют ее болезнью, сумасшествием.

А что говорит об опыте любви Скрижаль Завета? Она говорит: любовь — это твой шанс потерять себя, чтобы найти себя, стать собой, открыть свой Свет. И тут нечего доказывать. Если ты видишь так, если любовь действительно открывает тебе себя, ты делаешь шаг в сторону от смерти, шаг к внутренней свободе.

И разве нужно это доказывать? Нет.

Просто если мы хотим преодолеть страх смерти, мы должны это сделать. Не для кого-нибудь. Для себя.

Скрижали — это дорога. А в дорогу не нужно верить, по ней нужно идти.

— Но Скрижали существуют?

— Разумеется!

— Вы замолчали. Можно попросить вас дать более развернутый ответ?..

— Вы знаете, что мы все страдаем манией величия! Все. Человек говорит: «Я самый несчастный!» А другой: «Я самый глупый!» Третий: «Я самый большой неудачник!» Все — «самые». Когда нам больно, нам кажется, что наша боль «самая» невыносимая. Когда мы разочаровываемся в ком-то или в чем-то, нам кажется, что нас постигло «самое» большое разочарование. А когда мы влюбляемся, у нас «самая» великая любовь. Это мания величия. Даже унижая себя, даже говоря о себе всякие гадости, человек не устает повторять — «самое», «самая», «самый». Мания величия. Однажды, когда я чувствовал себя «самым» несчастным человеком на земле (думаю, это многим знакомо), я пережил… Не знаю, надо ли это рассказывать?

— Расскажите…

— Хорошо. Попытаюсь. Я тогда еще учился, я был студентом. Советский Союз как раз доживал свои последние дни. Тяжелое время. Вокруг все чужое. Я был совсем один. Внутренне. Мне казалось, что все бессмысленно, что моя жизнь лишена цели, что мне просто незачем жить. Мир в моих глазах потерял все — красоту, ценность, величие. Все ужасно, жутко» глупо. Предельная степень отчаяния. В мире царит черствость, безразличие и злоба. А я один, я самый несчастный… Так я чувствовал.

Был холодный зимний вечер. Я шел по небольшой, темной улице в свое общежитие. Неприятный, пронизывающий ветер. Скверно. И вдруг какой-то шум. Сбоку, со стороны двора. Несколько пьяных молодых людей кричат и машут палками. Потасовка. Мне стало не по себе, боязно. Я ускорил шаг. Но вдруг понимаю, что слышу плач. Да, сквозь крики, брань, нервный хохот — я слышу плач. Не мужской, не женский, не детский… Я понимаю, что они бьют собаку. Останавливаюсь. Я стою спиной. Там, вдали, в темноте двора бьют собаку. Она кричит, молит о помощи. Истошно, бессильно.

Я разворачиваюсь и иду туда, к этим людям. Им весело. Злое веселье, Я прошу их остановиться. На меня нападают — от слов быстро к делу — хватают за куртку, ударяют в живот. А я вижу краем глаза эту собаку. Дворняга, совсем мелкая. У нее, видимо, что-то с позвоночником. Перебили позвоночник. Она бессильно волочит задние ноги, в глазах — ужас. Она кричит, плачет. Я слышу — это плач. И повторяю, как дурак, повторяю: «Остановитесь! Прекратите это, пожалуйста! Не надо!» Меня бьют. Все продолжается. Эти люди словно озверели. Я разозлил их. Они держат меня, бьют собаку.

Все продолжается. Я получаю палкой по затылку, оседаю на ноги и ползу. Зачем? Что я делаю? Я не понимаю. В голове — туман. Ничего не соображаю. Тяну руки и заталкиваю собаку под себя. Она кричит. Кусает меня. А сверху удары. Все продолжается. И вдруг, сквозь гул этого ора, я разбираю слова: «Да ты говно! Ты понимаешь, что ты говно?! Что ты вообразил о себе?! Ты — говно?! Понял?! Ты — говно?!» Раньше, я бы, наверное, разозлился. Взбесился бы, может быть. Бросился бы на обидчика. Но сейчас нет. Я слышал эти слова и понимал, что это правда.

Я поднялся. Не полностью, только на колени. Больше не смог. Стою на снегу на коленях, прижимаю к себе собачонку. И говорю этим парням: «Да, я говно. Я понял» Я понимаю. Да. Я говно». И я не врал тогда. Я понял это. Почувствовал. Только что я осуждал весь мир, только что я был «самым несчастным», страдал манией величия, жаждал понимания, хотел быть услышанным. А теперь, в какую-то считанную долю секунды, мне стало вдруг, все равно. Абсолютно. И я подумал: «Да, я — говно». Просто, спокойно. Я понял это, принял. Да, я говно. Они побросали палки и ушли.

В общежитие с собакой меня не пустили. Ночь. Податься некуда. Я забрался в подвал соседнего дома. Там были трубы отопления. Я разложил куртку, укутал в нее собаку. И все думал тогда: «Да, я говно». Просто, спокойно. Я так думал о себе — спокойно. Без слова «самый», «самое». Просто. Я так чувствовал… И она начала рожать. Она была беременная — эта собака. Не знаю, может от стресса, от шока. Она рожала. В темноте, в сумраке я сразу и не понял. Она рожала и лизала мне руки. Все недоношенные.

Ночь я просидел в этом подвале, слушая ее дыхание — тихое, слабое, едва различимое. Прерывистое. Все умерли. Все. Трое щенят и она. А я — нет. Я не умер. Когда стало светать и сквозь узкие, продольные окна забрезжил свет, я раскопал в этом подвале землю и похоронил их. Потом вышел на улицу и долго смотрел на солнце. Яркое, словно пряничное солнце на прозрачном морозном небе. Я понял этой ночью, что уже больше никогда не будут «самым», и со мной никогда ничего не случится — «самого».