Время умирать - Уилбур Смит

— То есть вы собираетесь спасать животных, стреляя в них из мощных ружей, да? — мрачно поинтересовалась Клодия.

— Мощных ружей? — усмехнулся Шон. — Еще один попугайский крик либерала. А вы предпочли бы слабые ружья? А вам не приходило в голову, что это было бы то же самое, как если бы мясник на бойне для перерезания глоток пользовался бы только тупыми ножами. Вы же разумная женщина, так попытайтесь думать головой, а не сердцем. Одно отдельно взятое животное роли не играет. Срок его жизни ограничен всего-навсего несколькими короткими годами. В случае с тем львом, на которого мы охотимся, он проживет лет двенадцать, никак не больше. Ценность представляет только выживание вида в целом. Не отдельно взятого животного, а вида как такового. Наш лев — старый самец, достигший предельного возраста, в котором он еще может приносить пользу виду, защищая своих самок и потомство. В то же время он уже влил свои гены в генофонд вида. Через год или два он все равно умрет естественной смертью. Поэтому гораздо лучше, если его смерть произойдет за десять тысяч долларов наличными, которые будут истрачены на организацию безопасного места, где его потомство сможет благополучно выжить. В противном случае всю эту местность заполонили бы чернокожие с их бесчисленными стадами.

— Бог мой, ну вы даете! — Клодия печально покачала головой. — Сказать «заполонили бы чернокожие» мог бы только расист и шовинист. Это их земля, так почему бы им не жить там, где вздумается?

— Вот опять куцая логика недалекого либерала, — рассмеялся Шон. — Решите же наконец, на чьей вы стороне — прекрасных диких животных или расчудесных диких африканцев. Сосуществовать они никак не могут, и когда дело доходит до дележа жизненного пространства, дикие животные всегда оказываются проигравшей стороной. Если только мы, охотники, не оплатим их счетов.

«Спорить с ним нелегко», — вынуждена была признать Клодия. Поэтому она была благодарна отцу, который вклинился в разговор и тем самым дал ей возможность собраться с мыслями.

— Можно не сомневаться, на чьей стороне моя драгоценная дочь. Кроме того, Шон, ты споришь с одним из руководителей комиссии по возвращению инуитов на их исконные земли.

Она ласково улыбнулась отцу.

— Что еще за инуиты, папа? Смотри, еще подумают, что ты с возрастом размяк. Даже не эскимосы — ты же вроде именно так обычно называешь узкоглазых, да?

Рикардо разгладил густые серебристые локоны на висках.

— Хочешь послушать, как моя дочь и ее комиссия решают, какая часть Аляски принадлежит инуитам? — спросил он.

— Он все равно расскажет. — Клодия нагнулась и погладила отца по руке. — У него ни один вечер без этого не обходится. Кстати, это очень забавно. Вам понравится, вот увидите.

Рикардо между тем продолжал как ни в чем не бывало:

— Они отправляются на Четвертую улицу в Анкоридже — там расположено большинство баров, — прихватывают парочку эскимосов, которые еще держатся на ногах. Потом они грузят их в самолет, отвозят в глубь полуострова и говорят: «А ну-ка, показывайте, где жило ваше племя? Покажите-ка нам, где ваш народ обычно охотился. Кстати, а не рыбачили ли случайно ваши предки вон на том озере? — Тут Рикардо заговорил совершенно другим голосом — он вообще был исключительно артистичен: — Ясно дело, однако!! — отвечает с заднего места основательно заливший глаза эскимос. — Тута, однако, моя дедушка всегда рыбачила.

Он снова сменил голос, на сей раз пародируя Клодию:

— А как насчет вон тех гор — тех, что мы, злые белые люди, укравшие их у вас, называем хребтом Брукса, — не охотился ли случайно там ваш дедушка? — Он снова заговорил голосом эскимоса. — А то, приятель! Да он там столько медведей завалил. Как щас помню, бабуля мне все уши про это прожужжала».

— Давай-давай, папа. У тебя сегодня благодарная аудитория. Сразу видно, что мистеру Кортни твои шутки по душе, — подбодрила отца Клодия.

— А знаешь что? — спросил Рикардо. — Ни один эскимос ни разу не отказался ни от одного озера или горы, которые предлагала ему Клодия. Здорово, да? Моя малышка ведет с разгромным счетом — ни одного отказа.

— Просто ты везунчик, Капо, — отозвался Шон. — У тебя хоть есть надежда, что тебе что-нибудь останется. А здесь они подгребли под себя все.

* * *

Клодию разбудило звяканье посуды и вежливое покашливание Мозеса. До сих пор никто никогда в жизни не подавал ей чай в постель. Это была роскошь, которая заставляла ее чувствовать себя восхитительно порочной. В палатке все еще было совершенно темно и ужасно холодно. Когда Мозес открывал клапан палатки, она слышала, как потрескивает от мороза брезент. Она даже представить себе не могла, что в Африке бывает так холодно.

Она сидела в постели, укутавшись в покрывало, грея руки о кружку с чаем, и наблюдала за тем, как Мозес хлопочет в палатке. Он вылил ведро горячей воды в умывальник и повесил рядом чистое белое полотенце. Потом налил кипяченой воды в стакан для полоскания зубов и выдавил на щетку немного пасты. Затем он принес в палатку жаровню с раскаленными углями и поставил ее возле койки.

— Сильно холодно сегодня, донна.

— Да и рановато, пожалуй, — сонно заметила Клодия.

— Донна слышала ночью, как рычали львы?

— Ничего я не слышала, — зевнув, ответила Клодия. Даже играй прямо у нее над ухом духовой оркестр что-нибудь вроде «Америка прекрасная», она и то бы не проснулась.

Мозес закончил раскладывать на свободной койке напротив свежую одежду. Затем он принялся за ее ботинки и отполировал их до блеска.

— Если донне надо будет что-нибудь еще, позовите меня, — сказал он и, пятясь, покинул палатку.

Она выбралась из постели и, дрожа, некоторое время держала штаны над жаровней, прежде чем натянуть их.

Когда она вышла из палатки, в небе все еще сверкали звезды. Она постояла, разглядывая их и в очередной раз восхищаясь богатством, рассыпанным по черному бархату южного неба. Наконец, обнаружив Южный Крест, она с сознанием исполненного долга отправилась к костру, где уже сидели мужчины, и с удовольствием принялась греть руки над огнем.

— Ты все такая же, как и в детстве, — улыбнулся ей отец. — Помнишь, как трудно было тебя поднимать в школу? — Тут официант принес ей вторую чашку чая.

Шон свистнул, она услышала, как Джоб заводит «тойоту» и подгоняет ее к воротам лагеря. Тут все принялись облачаться в охотничьи доспехи. Джерси и анораки, шапки и шарфы.

Когда они погрузились в машину, оказалось, что ружья уже в стойках, а в кузове уже разместились Джоб и Шадрах — два охотника-матабела, между которыми расположился следопыт-ндоробо. Следопыт был сложен, как ребенок, и едва доставал Клодии до подмышки, но зато на лице его всегда сияла добродушная улыбка, а глаза лучились весельем. Ей и так нравилась вся чернокожая обслуга лагеря, но Матату сразу стал ее любимчиком. Он чем-то напоминал ей гнома из «Белоснежки». От холода троих негров защищали армейские шинели и вязаные подшлемники, и в ответ на приветствие Клодии в темноте сверкнули белозубые улыбки чернокожих. Все они уже подпали под ее очарование.