Стеклянная мадонна - Кэтрин Куксон

– Вы отведете меня к ним, Уотфорд?

Та снова употребила выражение, только на слух напоминающее молитву, а потом, с трудом глотнув, спросила:

– Куда вы дели еду?

– Она в шкафу на галерее, под книгами.

Десять минут спустя Уотфорд уведомила обозленную и не находящую себе места от волнения экономку, что собирается вывести мисс Аннабеллу на воздух. Двоюродная бабка ограничилась неистовым взглядом, из чего Уотфорд заключила, что та приберегает громы и молнии на более позднее время, когда ребенка уложат спать и рабочий день няньки кончится. Она поспешила назад в детскую, где ее поджидала Аннабелла, одетая для прогулки: шерстяное пальто и берет, корзинка с завернутой в салфетку едой в руках.

Направляясь к клубничному полю, обе не произносили ни слова. Детей в условленном месте не оказалось, но Аннабелла, не стесняясь осуждающего взгляда Уотфорд, сунула сверток под изгородь.

– Ужасно! – сказала Уотфорд, заглянув в дыру. – Вы поступаете опрометчиво, мисс Аннабелла, поощряя их. Они – дурные дети, бездельники и попрошайки.

На обратном пути Уотфорд крепко держала ее за руку. Аннабелла всю дорогу размышляла о том странном обстоятельстве, что ее отец, так нежно купавший чужую даму, оказался способен поколотить беззаветно преданного ему Константина и не менее преданную Уотфорд и при этом по-прежнему претендовал на звание «доброго человека». Одновременно дети, изголодавшиеся до такой степени, что готовы были поглощать ягоды клубники вместе со стебельками, и до того нищие, что одевались в безобразные лохмотья, считались плохими. Все это было очень загадочно и требовало разъяснения. Ей отчаянно хотелось обсудить все с матерью.

2

Едва переступив порог дома, Розина Легрендж поняла, что за время ее отсутствия что-то произошло, хотя внешне все оставалось по-прежнему.

Еще до остановки кареты на дорожке появился Фейл. Когда лошади замерли, он распахнул дверцу кареты, опустил ступеньки и протянул руку, чтобы помочь госпоже. С обычной для нее холодной вежливостью она поблагодарила лакея.

В пышной оранжерее осанистый Харрис, одетый во все черное, как и требовала его должность, с поклоном осведомился:

– Надеюсь, поездка была приятной, мадам?

– Очень приятной, Харрис, благодарю, – отозвалась она. Завидя старушку, втащившую в оранжерею длинную коробку, она приказала: – Возьмите у мисс Пиклифф эту тяжесть, Харрис, только будьте осторожны. Позаботьтесь, чтобы коробку отнесли в детскую.

Харрис принял у старой горничной коробку, догадываясь, что это кукла, но тут же с поспешностью, заставлявшей предположить, что он обжегся, передал ее второму лакею, дожидавшемуся распоряжений.

В трех шагах от главной лестницы хозяйку встречала миссис Пейдж. Ее саржевое платье не вызывало нареканий, гофрированный чепец сидел на голове как влитой, пряча от взглядов все до одной волосинки, однако пальцы, сложенные на животе, взволнованно перебирали ключи на цепочке, а веко правого глаза заметно подрагивало.

За долгие годы Розина научилась мало говорить, зато много приглядываться, прислушиваться и обращать внимание на кажущиеся мелочи.

– Надеюсь, день выдался удачный, а поездка вас не утомила, мадам?

– Поездка была приятнее, чем обычно, миссис Пейдж, благодарю вас. Мисс Аннабелла здорова?

Прежде чем ответить, миссис Пейдж на мгновение запнулась.

– Да, мадам. Она как раз собирается принять ванну. Уверена, она ждет не дождется вас.

Розина кивнула экономке и стала подниматься по лестнице, сопровождаемая Элис Амелией Пиклифф.

Прислуга в доме всегда обращалась к Элис Пиклифф как к «мисс Пиклифф». Начав с обязанностей гувернантки, она превратилась в личную горничную матери Розины, Констанс Конвей-Редфорд, а затем исполняла эти две функции при самой Розине. Со столь важной персоной нельзя было не считаться. По степени влияния она оставляла далеко позади Харриса, а следующую за ней на иерархической лестнице могущественную экономку Пейдж была способна испепелить взглядом.

Элис Пиклифф было семьдесят лет. Она была худа, но на ее лице не было морщин, хотя кости грозили прорвать серую кожу. Одевалась она исключительно в черный шелк, а при выездах дополняла свой наряд черным беретом с бисером и накидкой, свисавшей ниже колен. Она свято верила в Господа и, вознося ежевечерне молитвы, представляла себе Его гигантской фигурой в развевающихся белых одеждах, высоко вознесшим руку, дабы благословить ее на дальнейшие благие дела. Ей были присущи две слабости, однако она постоянно объясняла грозному Богу, что они нисколько не мешают ей любить и страшиться Его. У обеих слабостей был один источник: она обожала миледи, как она называла мать Розины, а саму Розину одаривала любовью, какой был бы удостоен ее собственный ребенок, если бы таковой появился на свет, чего не могло произойти, ибо подразумевало бы связь с мужчиной, то есть ГРЕХ.

С двумя обожаемыми особами, матерью и дочерью, которым она посвятила всю свою сознательную жизнь, ее связывали уникальные отношения: для обеих она была наперсницей, к тому же, воспитав обеих, имела право разговаривать с ними так, как никто больше из слуг, считавшихся в те времена недалеко ушедшими от зверей и способными возвыситься разве что над себе подобными. Это были времена, когда желание слуги или служанки овладеть грамотой делало их в глазах господина подозрительными смутьянами. Из сорока пяти слуг, трудившихся в имении и на ферме, ни один не был грамотным и не выказывал намерения изменить эту ситуацию, так как каждый знал свое место и крепко за него держался. К тому же людям незачем было забивать себе головы учебой, так как это все равно ничего бы не дало, за исключением неприятностей, доказательством чему служила участь зачинщиков забастовок на копях Розиера и на верфи в Джарроу.

Все работники Редфордов сознавали, что им сильно повезло. Редфорды вот уже три столетия заботились о своих людях, и, хотя теперь хозяином стал Эдмунд Легрендж, в поместье все еще оставалась представительница рода Редфордов, с кем следовало считаться, – госпожа Констанс Редфорд. Некоторые оговаривались, впрочем, что и после ее кончины мало что изменится, так как Легрендж проявил себя добрым хозяином, не жалеющим своих… или ее денег, что для слуг значения не имело. Он щедро расходовал деньги, которых хватало на всех, тем более что у каждого была возможность подработать на стороне. «Живи и дай жить другим» – так звучал здешний девиз. Зачем утруждать мозги чтением и письмом? Работа вразвалку, набитое брюхо и деньжата в кармане под конец года – чем не жизнь? Так будет и впредь, пока человек будет знать свое место и не начнет забивать себе голову фантазиями. Эта позиция слуг была хорошо известна Элис Пиклифф и давала ей, подобно госпоже, право считать их всех гораздо ниже себя.