В моих безумных фантазиях - Джулиана Маклейн

— Проклятие! — вырвалось у Девона. — Черт побери, Блейк, он что, и вправду сошел с ума?

Его брат плюхнулся в кресло позади письменного стола и взял бокал.

— Ты наконец начинаешь понимать.

Девон снова взглянул в окно на отца, который бережно поставил куст роз на садовую тележку и пытался толкать ее по размытой дождем земле.

— Но мы рады твоему возвращению, Девон. Отец верит — именно ты можешь избавить нас от проклятия.

— Я? Но как? Ведь он отрекся от меня.

— Мы не знаем как, — ответил Блейк, — но нам очень хочется узнать. Вот почему все так хотели, чтобы ты вернулся домой. Как только он услышит, что ты здесь, он захочет увидеть тебя.

Девон снова посмотрел из окна на отца.

— Я не герой, Блейк. И не хочу быть таковым. Ни за что.

— Понимаю. Я помню, через что тебе пришлось пройти. Но это не касается отца. Тебе придется разубедить его.

Девон знал, что это будет нелегко, и сомневался в своих способностях что-либо изменить. Но что-то надо было делать. Прежде всего нужно увести отца из-под дождя.

Девон поставил на стол бокал и пошел к двери, чтобы надеть плащ. Он помедлил минуту и повернулся к брату:

— Не знаю, что там случится, Блейк, но я хотя бы приведу его в дом. И если повезет, смогу кое-что понять.

Глава 4

«Мой дорогой дневник, Господи, помоги мне, я обречена. Сегодня утром я проснулась в доме отца с первыми лучами солнца и снова почувствовала грешные ощущения в теле. Старалась побороть их, очень старалась, но, увы, была слишком слабой. Я выбралась из-под тонких простынь, быстро оделась и ушла в лес.

Под сенью деревьев было прохладно, и чем дальше я углублялась в лес, тем учащеннее билось мое сердце от острого возбуждения, которое никак не отпускало меня. Я и не думала, насколько это грешно. Мою кожу покалывало, я трепетала от предчувствия и, Боже, даже наслаждалась холодным потом, что покрывал все тело! Я вытащила шпильки из волос, и они свободно рассыпались по плечам и спине. Я побежала, сбрасывая на бегу все запреты и ограничения. Это чувство ни с чем нельзя было сравнить. Такого удовольствия я никогда не знала.

Я выбежала на лужайку, и он лежал там, обнаженным на траве, купаясь в нежной теплоте солнца. Если бы я только могла описать неодолимый огонь в моей крови и всю силу моей страсти! Я стояла, не в состоянии двигаться, ослепленная желанием и изумленная невозможной мужской красотой. Его гладкая кожа сверкала, длинные мускулистые ноги, вытянутые на пледе, и та его мужская часть, которую я не могу заставить себя назвать словом, завладели мной и воспламенили меня. У меня перехватывало дыхание.

Я больше не могла ждать ни минуты. Сбросила с себя всю одежду и оставила ее лежать небрежной грудой на траве. Затем, обнаженная, пошла к нему через роскошную зеленую лужайку.

Он услышал мое тихое приближение и сел.

— Лидия, — произнес он глубоким, хрипловатым голосом, от которого мое разгоряченное тело затрепетало, — я знал, что ты придешь.

— Я не могла не прийти.

Он улыбнулся мне с горячим желанием в глазах:

— Подойди ближе.

Когда я ступила на мягкий теплый плед, он встал на колени и открытым ртом коснулся моего дрожащего живота, затем принялся лизать и посасывать все ниже и ниже моего пупка, пока я не…»

Раздался стук в дверь. Ребекка захлопнула потрепанный дневник и сунула его под подушку.

Выждав несколько секунд, чтобы дать мыслям остыть и успокоить бешено бьющееся сердце, она выбралась из постели и пересекла маленькую комнату в гостинице «Пембрук-инн». На мгновение помедлила перед дверью, прислушиваясь.

— Кто там?

— Это Грейс, — прошептала ее тетушка по другую сторону двери.

С облегчением вздохнув, Ребекка поправила пеньюар, прежде чем открыть дверь тете, которую было еле видно из-за вороха костюмов в руках.

— Как хорошо, что это вы. — Ребекка попыталась отвлечься от своего Грешного чтения, сделав шаг вперед, и посмотрела в обе стороны узкого коридора. — Я на минуту запаниковала, решив, что это может быть отец.

Она вернулась в комнату.

— Он не имеет ни малейшего представления, где мы. Тут полная безопасность, — сказала тетя Грейс.

Ребекка пристально рассматривала платье тети, надетое по случаю, бала, который должен был состояться в тот вечер:

— Оно прекрасно.

Грейс собиралась на костюмированный бал в Пембрук-Пэлас, одетая как Мария Стюарт, шотландская королева. До того, разумеется, как ей отрубили голову.

— Я едва дождалась, чтобы увидеть вас в этом костюме, тетя Грейс.

— А мне не терпится увидеть тебя в твоем. Начнем?

Ребекка отступила в сторону, пропуская тетю в комнату, чтобы они могли помочь друг другу в подготовке к балу. Ни одна из них при создавшихся обстоятельствах не решилась привезти своих горничных.

Ее тетушка протиснула в дверь свою полную фигуру в пышном костюме.

— Я надевала его два года назад на костюмированном балу в Лондоне. Надеюсь, никто из гостей в Пембруке не присутствовал на том вечере, иначе я буду чувствовать себя крайне неловко.

— Но чтобы приготовить новые костюмы, совсем не было времени, — напомнила ей Ребекка, с ужасом вспоминая, как они убежали ночью из ее дома, словно спасающиеся воры. — Уверена, твой костюм будет прекрасно смотреться, тетя Грейс.

Но так ли это будет на самом деле, смущенно подумала девушка, доставая собственный костюм из сундука, поставленного в большой, изящно украшенный шкаф. В последнюю неделю вся ее жизнь встала с ног на голову после оглушающей новости, что отец намерен выдать ее замуж за их соседа, мистера Раштона.

Хотя он был по-своему красив и мог, когда хотел, казаться очаровательным, она никогда и ни за что не вышла бы за него замуж, поскольку считала задирой и тираном. Он стегал своих лошадей по мордам, когда они недостаточно быстро повиновались ему, а однажды на улице она увидела, как он пинал своих собак, чтобы подчинить их себе. Когда на следующий день он нанес визит ее отцу — она не знала, с какой целью, они всегда беседовали наедине, — девушка резко выговорила ему за жестокость. Однако мистер Раштон решительно отрицал, что делал нечто подобное, уверяя ее, что это, видимо, был один из его конюхов. С насмешливым, снисходительным выражением он обещал отчитать их всех.

Даже сейчас она почувствовала, как у нее непроизвольно сжались челюсти при воспоминании об этом происшествии.

Что же касается участия ее отца в этом… Она понимала, что именно боли стали причиной его придирчивости в последние несколько лет. Отец временами был настолько раздражен, что, казалось, одно ее присутствие в доме вызывало его негодование, хотя она осталась единственным человеком в мире, который еще сохранил остатки привязанности к нему.