Ещё более Дикий Запад - Екатерина Лесина

кран, с которого свисали зеленые нити то ли плесени, то ли водорослей. Пол был черен. И покрыт толстым слоем мусора.

Мамаши Мо нет на этого мастера!

Вторая комната оказалась не чище. Тот же пол, правда с ковром, который к полу прилип намертво. Тот же мусор: мятая рваная бумага, песок, обертки, какие-то железяки, куски ткани, кости и шелуха семечек, огрызки яблок и зачерствевшие до сухого состояния булки. Но зато здесь имелся огромный стол, украшенный золотыми медальонами. С медальонов скалились морды львов, пусть и несколько заросшие черной липкой грязью, но все одно грозные.

Зеркало на тумбе.

Кровать.

Одна. Пусть огромная, с половину комнаты, но одна! И… и ложиться на нее я не рискнула бы. Покрывало пестрело пятнами. Прямо посреди кровати валялась канистра, из которой тихо капала черная жижа.

– По-моему, тут спалить все проще, чем убрать, – сказала я Эдди.

Братец вздохнул:

– Извини, но… сюда точно без нужды никто не сунется. Это место он держал для особых… сделок. А так у него своя мастерская на верхнем уровне. А про это если и знают, то далеко не все.

Может, и так, но уютнее от осознания сего факта не стало.

Уборка.

Ненавижу уборку.

Мамаша Мо полагает, что это явный признак одержимости бесами. Прежде всего – лени. Ибо женщина просто-таки обязана от рождения жаждать порядка. Нет, порядок я люблю, но чтоб вот так его наводить…

Пришлось.

Даже супруг мой мусор собирал, пусть и с прискорбным видом. А некромант, который, небось, тоже не из простых, вдоль стен прошелся. Уж не знаю, чего он сделал, да только щекотно стало, а еще плесень с этих стен сама осыпалась. Кое-где вместе со штукатуркой, обнаживши подгнившее дерево, ну так то издержки, так сказать.

Орк сгреб и вынес ковры. Понятия не имею, куда он их дел, но под коврами обнаружился весьма приличный пол почти натурального цвету. Эдди предположил, что сугубо в теории можно и остальной отмыть – мол, под грязью он тоже натуральный, только замызганный; однако почему-то ни у кого не возникло желания теорию практикой проверять.

– А заклинания нету какого-нибудь? – уточнила я на всякий случай. А то вдруг окажется, что зря мучаемся и можно как-нибудь по-хитрому пальцами щелкнуть, чтобы оно все само взяло и убралось.

Я аж зажмурилась от такой перспективы.

– К сожалению, нет, – разочаровал меня Чарли. – Существуют кое-какие бытовые заклинания вроде бы… точно знаю, что для чистки каминных труб есть. И для решеток тоже. Стабилизирующие. Артефакты, пыль притягивающие, тоже бывают. Но я, к сожалению, ничего такого не умею.

– Жаль. – Я подавила вздох.

Оно, конечно, огненную стену полезно пустить, особенно на мертвяков, но в данном случае это чересчур. Ничего, вот поеду на Восток и выучу.

Или нет?

К утру управились.

Последней, после весьма продолжительной дискуссии, вытащили кровать вместе с матрасом, на котором пестрели странного вида пятна, простынями, что прятались тут же, скомканные и печальные, и подушками.

– А спать на чем будем? – позевывая, поинтересовалась я.

Тут даже одеял не нашлось, а наши с лошадьми остались.

А поспать я бы не отказалась.

– Могу уступить вам свое пальто, – предложил некромант. А Чарли нахмурился этак, не по-доброму. Однако промолчал. – Но, полагаю, где-то здесь должен быть магазин. Или рынок?

– Есть, – ответил орк, поправляя цилиндр. – Я загляну. К вечеру будет.

Я кивнула.

До вечера как-нибудь продержусь. А пока и в кресле подремать можно. Что-то притомила меня эта уборка.

Я забралась в кресло с ногами, разуваться тоже не стала, и ружье, к которому привыкла уже, поближе поставила. А то ведь… место надежное, если Эдди так говорит, но мало ли.

С ружьем оно всяко надежней.

Стоило закрыть глаза и… я провалилась в сон. Но и во сне ощущала зверскую усталость, что злило неимоверно. В конце концов, нормальные люди спят, чтобы отдыхать, а я вот… опять город.

Площадь.

Помост, укрытый золотой тканью, и знакомое кресло на нем. Надо же, вынесли. А ведь тяжеленным казалось! На кресле – человек в алых с золотом одеждах. И шелка яркие, что кровь. Само же кресло стоит так, что разглядеть лицо человека сложно – солнце глаза слепит. И я щурюсь, заслоняясь от яркого света.

Иду.

И главное, прекрасно понимаю, что сплю, что все не взаправду. Но это странным образом только больше злит. Вот почему нормальные люди во сне что-нибудь приятное видят? Фей всяких там или цветущие луга, золотые горы или шоколадные.

Шоколада захотелось.

И в животе заурчало.

Да так громко, что человек, сидевший на троне, повернулся ко мне. Надо же, а я ведь помню эту рожу распрекрасную.

– Привет, что ли, – произнесла я, подавив зевок. Нет, этак я точно свалюсь, если и во сне, и наяву жить буду.

– Проклятая кровь! – возопил этот, на троне, и руки воздел.

– Скажи что-нибудь новое.

Я огляделась вокруг.

А высоко забралась. Или это как обычно во сне? Сделал шаг, а уже вроде и на вершине горы, стоишь, глядишь, рукой пропасти помахиваешь?

Пропасти не было, но имелась лестница, которая терялась там, внизу. И люди, что окружали и помост, и лестницу, и нас, – все нагишом. Это нормально? Нет, шкура у них расписана золотом и серебром и еще увешана каменьями драгоценными, отчего кажется, будто они чешуей покрыты.

Но весь срам напоказ!

Я покачала головой.

– Ты пришла. – Человек на троне поднялся, опираясь на посох – тяжеленный с виду. Таким по башке кого приложить – самое милое дело.

– Можно подумать, у меня был выбор.

Я подавила очередной зевок.

– Чего вам от меня надо?

А то чую, само это не прекратится. У меня ведь тоже нервы имеются, это ж никакого порядку не будет, если то явь, то сон.

– Отпусти нас, – сказал он.

– Куда?

– В смерть. – Прекрасное лицо исказила судорога. – Позволь уйти.

– Идите.

Я сказала это громко, чтобы слышали все, но ничего не произошло. Может, надо еще громче?

– Бестолковая, – покачал головой великолепный покойник.

– Какая уж есть. – Я опустилась на ступеньку и подвинулась. – Садись, что ли. Поговорим?

Он хмыкнул. И посох свой перехватил. А я еще подумала, что если он этим посохом меня приложит, то я помру или проснусь? Но он посох приткнул сбоку кресла и спустился.

Сел.

Рядом совсем.

А я чувствую, что он неживой. То есть нельзя сказать, чтобы совсем мертвый, – мертвяки чуток другие, – но и не живой.

– Звать-то тебя как?

– Солнцеподобный.

– А для друзей если?

– Ты не друг.

– Ну почему, я ж вроде и не враг… Ты извини. –