Красная дорама - Денис Георгиевич Кащеев

от Рождества Христова или «нашей эры», кому как больше нравится — шел мелко и в скобках, а предшествовал ему другой, видимо, как раз согласно пресловутой Эре Чучхе. Если так, то оная великая Эра к сей поре немногим перевалила за сотню лет, стартовав в 1912 году. К чему могло бы быть привязано ее начало, сходу в голову мне не пришло.

Но куда больше параллельного летоисчисления меня смутило текущее число в целом — точнее, день и месяц. Дело в том, что они в точности совпадали с датой моих последних суток в прежнем теле! Но как такое могло быть, раз и год — тот же⁈ Если сегодня — та самая суббота, полдень по Пхеньяну — это ведь шесть утра по Москве! А значит, как раз сейчас за добрых шесть с половиной тысяч километров отсюда я ловко сбрасываю с хвоста очередную погоню и собираюсь затаиться на съемной квартире в Измайлово — с тем, чтобы дождаться там вечера и затем отправиться на встречу в Цой! План даст досадный сбой, укрытие мне придется спешно сменить, но я еще об этом даже не знаю!

Непонятно. Разве что дата здесь, в КНДР, отличается с общепринятой в мире не только задвоением года? Будто бы — единственное разумное объяснение, но все же сомнительное, нужно будет как-то это уточнить…

Решив так, до поры я спрятал мобильник в карман и занялся остальными вещами. Ключи — как видно, от квартиры — быстро отправились вслед за телефоном, и настала очередь потертого бумажника, что называется, из кожи молодого дермантина. Внутри хранилось удостоверение личности, в котором я вычитал свой нынешний официальный возраст — 29 лет — и домашний адрес. Название городского района и улицы ничего мне, правда, не дали — не считая того, что теперь я мог их бодро назвать, если вдруг кто ненароком спросит. Одним пробелом в легенде меньше, в общем.

Также в бумажнике лежали рабочий пропуск и разрешение на мобильный телефон — выписанное на концерн Пэктусан — к которому прилагалась некое подобие доверенности от этого самого концерна уже на мое имя. То есть, судя по всему, гаджет являлся служебным. Хотелось надеяться, что по окончании рабочего дня его не нужно сдавать начальству.

Венчали перечень моих находок несколько денежных купюр на общую сумму около 350 местных вон — много это или мало, я понятия не имел.

Не успел я закончить ревизию своего имущества, как в дверях нарисовался Пак и позвал меня к товарищу Ли.

На сей раз идти пришлось недалеко.

Кабинет заместителя начальника отдела был, конечно, попросторнее нашей конурки, но тоже особым шиком не поражал. Широкий, но далеко не новый письменный стол, пяток стульев, книжный шкаф — вот и вся его обстановка. Да, разумеется, еще пара сакральных портретов на стене — кстати, в курьерской келье я таковых что-то не заметил, то ли внимания не обратил, то ли статус помещения не тянул на подобную честь, не знаю.

Поначалу выписанная мне доктором У справка никаких вопросов у товарища Ли не вызвала. Он лишь велел секретарше Сон — тетушке чуть ли не старше самого замначальника — снять с нее копию, которую оставил у себя, а оригинал вернул мне. А вот Пака шеф со мной отпустил весьма неохотно — должно быть, не хотел оставлять подотчетный отдел совсем без курьеров. Даже попытался было созвониться по внутреннему телефону с «Весельчаком» — с явным намерением поставить его рекомендацию под сомнение. Но медик трубку не снял. Понятно: он же ушел на совещание к товарищу Кваку.

Насупившись, Ли повторно углубился в изучение моей справки — будто надеялся вычитать между строк, что сопровождающий до дома мне вовсе не обязателен. Но тут секретарша доложила, что наш третий коллега — Ан — уже входит в здание, и шеф махнул рукой: так и быть, валите, мол, оба. Пришлось, правда, еще подождать, пока Сон выписывала Паку нечто вроде командировочного удостоверения — порядок есть порядок. Мне, судя по всему, ничего, помимо справки доктора У, иметь при себе не требовалось.

Кстати, сопроводив меня до дома, коллеге было предписано сразу же вернуться на свой рабочий пост — и чтобы не позднее 14:00. Чем, по-моему, старший курьер был слегка разочарован — может, он рассчитывал устроить себе внеплановый выходной и подтянуться разве что к загадочному «подведению итогов жизни», да не вышло?

Но вот наконец все положенные танцы с бубнами были исполнены, и, миновав проходную с турникетом-вертушкой, мы с Паком вывалились под весеннее пхеньянское небо. Замечу, служебных телефонов не сдали — ни в отделе, ни на вахте.

Как быстро выяснилось, для начала путь наш лежал на троллейбусную остановку, расположенную метрах в ста от здания концерна Пэктусан. Сама по себе та была ничем особо не примечательна — аккуратный пластиковый навес и пара скамеечек, теоретически такую легко можно себе представить где-нибудь на окраинах Сеула или Москвы. Народу на ней правда, несмотря вроде бы на совсем не час пик, скопилось довольно много. Кто-то сидел на лавочках, кто-то примостился рядом, опустившись на корточки (кстати, достаточно типичная для Юго-Восточной Азии картина), кто-то стоял чуть в сторонке, почитывая выставленные за стеклянной витриной развороты местной газеты — но тоже явно в ожидании транспорта.

Присутствовавшие мужчины — они на остановке, правда, находились в заметном меньшинстве — представляли собой достаточно невыразительную серо-бурую массу офисных костюмов, френчей и не самой, мягко говоря, парадной военной формы. А вот многие женщины и особенно дети отличались яркими, приятными глазу нарядами. Несколько девушек щеголяли в народных платьях — мне сразу вспомнились старуха Цой и ее юная помощница, но, если те московские кореянки предпочитали одежды сугубо белого цвета, молодые пхеньянки сочетали в своих туалетах и розовое, и зеленое, и ярко-голубое — всякое.

Подумав о мудан, я в очередной раз попытался мысленно к ней воззвать, однако, как и раньше — без толку.

Что ж, оставалось глазеть по сторонам — с безразлично-скучающим, по возможности, видом.

Итак, что еще удалось высмотреть. Не один и не двое из собравшихся на остановке коротали время, уткнувшись в смартфоны. Конечно, не все и даже, пожалуй, не многие — но и не считанные единицы. При этом их соседи, сами гаджетов в руках не державшие, на