Два солнца в моей реке - Наталия Михайловна Терентьева

себе двухэтажную. Зачем – не знаю. Может быть, мечтала, чтобы наверху была детская, а в ней – дети. Она говорит – нет, а мне кажется – мечтала. Я ведь никогда до конца не знаю – то, что я понимаю о своей сестре – это правда или просто мои выдумки. Квартира у Мариши теперь такая огромная, что в некоторых комнатах по ее собственному признанию, она не бывает неделями – нет времени и незачем заходить. Комнаты ждут каких-то других людей, которые будут там мусорить и убираться, смеяться, ссориться, дышать и распахивать окна, впуская речной воздух – часть окон смотрит на речку, пересекающую город. Речка небольшая, но живописная, особенно в тех местах, где природа упорно пробивается сквозь цивилизацию – лезет трава сквозь плитку набережной, растут сильные, ярко цветущие розовым и фиолетовым сорняки, птицы вьют гнезда на быстро растущих вдоль реки деревьях. И Мариша выходит на свою тридцатиметровую лоджию, похожую на небольшой стеклянный домик, закуривает и смотрит на эти гнезда, на желтые клювики птенцов и на заботливых родителей, приносящих им червяков.

– А ты как? Все распоряжения отдала?

Марина хмыкнула.

– Мне не кажется, что ты лояльно относишься к власти, а сейчас за это можно и загреметь.

– У меня сестра министр культуры соседней республики, мне не страшно.

– Сегодня министр, завтра пойду масло подсолнечное продавать на рынок, всё зыбко.

– Ну ладно! Что такое?

– Да надоело всё. Такое воровство, такое бессмысленное распыление денег. Ни на что. Гранты, гранты… Пилим, пилим… Откаты, отмывание денег… В общем, систему мне не изменить. Поправить ничего не могу. Стало бесить.

– Сходи к психологу.

– К тебе, что ли? Ты плохой психолог.

– Это почему еще?

– Себе помоги сначала.

– У меня всё в порядке.

– Ага. И дети, и семья, и денег куры не клюют, и цель есть, и ты к ней потихоньку топаешь…

– Мне нормально.

– Нормально! А должно быть отлично, понимаешь! А это рутина. И жизнь проходит.

– Любая цель – ложна. Придумана слабой головой.

– Превращаешься в даоса и советуешь всем созерцать дао? Которое то ли есть, то ли нет, и знает об этом только само дао, неуловимое, как время?

Я засмеялась:

– Я живу сегодня, Мариша. И всем советую.

– Опасные советы… – покачала головой Мариша, и ее рыжие кудри весело запрыгали в разные стороны.

У моей сестры время от времени бывает хандра. Не знаю, как она работает в такие дни. Наверное, разгоняет всех подчиненных, всем отказывает, всё меняет, что может изменить. Может быть, дерётся, не знаю. В детстве она всегда дралась, когда у нее была хандра.

– Зачем ты приехала?

– Я же сказала – соскучилась! – Марина меня обняла.

– Больше работай.

– Изработалась вся, в том месяце не было выходных. Вот, первый выходной, к тебе приехала.

– Вместе с хандрой?

– Да.

– Сиди дома, если у тебя хандра.

– Одиноко.

– Заведи кошку.

– Ненавижу запах.

– Заведи собаку.

– Не смогу гулять каждый день, мотаюсь по области.

– Заведи собаке гувернера, симпатичного аспиранта.

Мариша махнула рукой и подошла к шкафчику, где у меня хранятся продукты, достала бутылку ликера, который сама же мне и привезла когда-то.

– Совсем не пьешь?

Я помотала головой.

– Зря. Понимаешь? Зря-а-а!!! Русский человек должен пить! Это снимает стресс. Мы живем в такой стране, где постоянно стресс, хотя бы от полугодовой зимы. Жизнь это рост, это деление клеток. А у нас – полгода белая смерть. Надо спать зимой, а мы пытаемся жить. Поэтому надо пить горячительные напитки, разгонять кровь!

– Не могу пить, не лезет.

– Пей по чуть-чуть. Давай вот… за любовь!

– Да ну ее, Мариш! – Я отвернулась.

– Что? Опять? Пишет, да?

– Не хочу говорить. – Я вздохнула. Кому мне сказать, если не Марише? – Не понимаю, зачем ему это.

– Развлечения ищет. С тобой весело. А с женой – что? Компот из сухофруктов для перистальтики кишечника, постирушки, быт, быт…

– Не надо, пожалуйста.

– Почему? Я тебе скажу правду, голова твоя ее переварит, и – всё пройдет.

– Мариш, я психолог, а ты не психолог. Ты грубая и бесцеремонная. Ты не разбираешься в этом. Не надо.

– Ладно. Чем угощаешь?

– Ничем.

– Тогда пошли в ресторан. Тут у меня один знакомый открыл в вашем городе ресторан азиатской кухни, чем мы хуже Москвы. Попробуем кузнечиков в соусе из утренней росы. Давай, одевайся.

– Я одета.

– Ты в таком виде пойдешь на улицу?

Я кивнула. Ненавижу, когда Марина начинает общаться со мной, как с неполноценным ребенком. Наверное, это у нее компенсация, оттого что нет детей. Но у меня ведь тоже нет детей, и я не общаюсь с ней, как с ребенком. Может быть, я общаюсь с ней, как с мамой? Нет, я маме никогда не грубила. Я маму очень любила, восхищалась ей, хотела быть такой, как она. Когда она уехала, когда мы всё это осознали, я плакала так, что у меня глаза на время стали плохо видеть.

– Я думаю, мама уехала из-за тебя, Мариша. Потому что ты невыносимая.

– Она мне, кстати, написала.

– Что?! – Я не поверила своим ушам. – Мама?! Тебе? Где?

– В запрещенной соцсети. Нашла меня и написала.

– Почему не мне? А когда?

– Вчера.

Я быстро полезла посмотреть, нет ли у меня где-то новых сообщений. Нет.

– Покажи.

Мариша вздохнула:

– Она спросила, можно ли у нас поживет один ее знакомый, временно. Она же не знает, где мы с тобой теперь живем. Вообще ничего не знает.

– Странно как… И больше ничего?

– Ничего.

– Может быть, это не она?

– Она.

Мариша протянула мне айфон:

– Смотри.

«Привет, Марина! Может ли у вас пожить один мой знакомый?»

– Что за ерунда…

– Ну да. Первое письмо за двадцать лет.

– Не письмо – вопрос, – уточнила я. – Сколько ей сейчас?

– Считай. Ей было тридцать шесть, прошло…

– Ой…

– Ну да.

– А непохоже по фотографии… Пятьдесят шесть? Нашей маме? А кажется, что под сорок, как и нам…

– В Австралии, наверное, по-другому идет время. Это же другое полушарие, они вверх ногами ходят. Или она не работает. Плавает в океане с дельфинами. Они делают ее моложе, своей энергией, и вообще – они же лучше нас. Гладкие, быстрые, веселые… – Мариша подмигнула мне. – Я бы не отказалась от таких друзей. Что-то щебечут, можно не вслушиваться.

– Мариша! Ненавижу этот твой цинизм!

– Поэтому ты там, где ты есть, а я – министр.

– Министр ничего в республике, которой нет.

– Лёль, какая же ты дура… Я удивляюсь, как люди к тебе за советом ходят.

– Так они тоже глупые. Мы с ними на одном языке разговариваем.

Лёля погладила меня по голове.

– Дурашка моя. Даром что кандидат наук. Тебе хватает денег?

Я пожала плечами и сняла ее руку со своей головы.

– Залезь в холодильник, убедись. У меня даже деньги остаются.

– Копи, спрячь и потеряй. Помнишь, как ты потеряла деньги дома? Нашла, кстати?

– Нет. Где-то лежат и смеются.

– Или ты их в химчистку сдала.

– Или сдала. Ничего в моей жизни из-за этого не поменялось. Просто не сделала каких-то глупых покупок. Кстати, а почему ее знакомый не может пожить в гостинице?

– Не знаю.

– Что ты ей ответила?

– Она спрашивает нас обеих. Спрашивает «у вас». То есть помнит, что нас двое.

– Как будто не мать… Давай спросим, как у нее дела? Как она вообще…

– Ты ее простила?

– Не знаю. Наверное, простила.

– Тогда спрашивай сама. Я не простила.

– Как можно не простить мать? Она же не маленьких нас бросила. Она нас родила и вырастила. Мы здоровые и вполне успешные.

– Благодаря ей? – хмыкнула Марина.

– В том числе.

– Ты так разговариваешь со своими клиентами?

– Я их называю посетителями.

– Смешная ты, Лёля. И другая. Наверное, всё как-то не так было у нас в младенчестве, не так, как нам рассказывали. Ничего мы не знаем.

– Если учесть, что всё человечество ничего не знает о своем детстве, рождении и настоящих родителях, то ничего страшного с нами не произошло.

– Если ты очень хочешь знать, родные ли мы, давай сдадим генетический анализ.

– Ты серьезно? – Я посмотрела на Маришу.

– Это теперь просто решается.

Я помотала головой.

– Нет, не надо. Я боюсь. Вдруг мы и правда не сестры?

– Мрак! – Мариша взъерошила рыжие кудри. – Я не о нас с тобой. О нашей маме.

– У нас еще ведь есть брат…

– Ага, или сестра! – засмеялась Мариша. – На одной фотографии похож на дядю, на другой – на тетю. А на третьей – на чучело, забывшее, кто оно. Или еще не решившее.

– Мариша, для министра тебе не хватает европейской толерантности.

– От избытка, как ты выражаешься, толерантности, вся наша жизнь скоро превратится в полный хаос.