Любовь и ревность. Хроники - Рене Маори

Марина не отвечает на мой звонок. Я делаю шаг, твердо, в сторону ее дома. Даже если ей будет больно об этом говорить, я всё равно должен спросить. Мне просто необходимо знать, я делаю ещё один шаг. Захожу в темноту подъезда, поднимаюсь на первый этаж, на второй – мне нужен пятый. Я думаю, откуда Аня узнала про то, что я потерял брата, и поднимаюсь на третий этаж, быстрее, ведь я говорил об этом только Лилии. Не знаю, с чего вдруг Алиса упомянула про Рубенса – на четвертый почти бегом – ведь про Рубенса могла знать только Вера. Я влетаю на пятый этаж и спрашиваю себя: кто эти они, которые хотели, чтобы Марина отказалась от брата? Бешено стучусь в дверь, за которой, по моим расчетам, должна была быть она, и эта дверь оказалась незапертой. Дверь, за которой должна была быть она, открывается передо мной.

Марина действительно была здесь. На полу посреди кухни, в крови, в неестественной позе, но все еще красивее других.

Красивее, чем Аня, держащая в руках нож для хлеба. Аня, забрызганная каплями, красными, как то вино, которым от нее пахнет даже в коридоре, она говорит:

– Понимаешь, мы смирились с тем, что нас у него было четверо, мы не ревновали друг к другу. Каждая из нас могла дать ему что-то свое; ты бы знал, как мы с ним оттягивались в клубах. Он умел развлекаться.

Красивее, чем Алиса и ее неприличное декольте, в которое тоже попали брызги крови:

– Такого секса, как с ним, у меня никогда не было. Потом появилась она, и стало не так горячо, как я люблю.

Красивее, чем Вера со своими Мальдивами. В строгом брючном костюме цвета молодого эбенового дерева, вытирая изящные окровавленные руки влажной салфеткой, Вера говорит:

– Из-за нее он отменил нашу поездку. Похоже, он любил ее больше, чем каждую из нас.

Красивее, чем Лиля, беззаботно поправляющая растрепавшиеся волосы:

– Я не люблю, когда меня не любят. Появилась она, и твой брат совсем перестал меня баловать. Он совсем перестал обращать на нас внимание, и это было невыносимо. Но отпустить его к другой было невозможно. Мы слишком любили твоего брата.

Мой брат. Кстати, если ты ищешь в интернете любовь или секс, даже просто флирт, вполне возможно, что ты найдешь собственную смерть. Несчастный случай, удушение, автомобильная авария и даже пуля в лоб. Забыл сказать, выбирая себе девочку, наутро ты можешь оказаться зарезанным или отравленным, выбирая средство от скуки, ты можешь случайно утонуть в ванне или выпасть из окна.

В принципе, любой вариант можно найти в интернете, имей в виду.

Например, кто-нибудь заревнует тебя до смерти. Например, те четыре девушки, которые сейчас двигаются прямо на меня. Похоже, они настроены решительно, а я в каком-то оцепенении, но не от страха, а от неожиданности. Смотрю им в глаза, а там ничего нет.

К сведению: я не только нашел то, что искал, но и потерял то, что совсем не ожидал найти.

– Марина никак не хотела расставаться с ним, – говорит Аня, делая шаг.

– Мы предупреждали, что не отпустим его. Скорей всего, она поняла, что это мы его задушили, – спортивное тело Алисы готово к действиям.

– Когда Лиля сказала, что ты его брат, мы поняли: ты знакомишься с каждой из нас, как по списку, ты ищешь, – Вера элегантно напряжена.

– Мы поняли, что рано или поздно ты познакомился бы с ней, а она могла все тебе рассказать. Так что ее судьба решилась быстро.

Милая, очаровательная Лилия.

Они настроены решительно, а я набираю ноль-два.

Владимир Аникин: ЧМО

Площадка за лифтом производила угнетающее впечатление. Серый бетонный пол у приемного люка неряшливо припорошен свежим мусором. Тут же, за трубой мусоропровода, в углу, валялись залежалые отходы. Все это громко воняло. Грязно-зеленые стены, с пятнами обнаженной штукатурки, «украшены» неумелыми граффити и пошлыми надписями. Как-то неожиданно выглядело ярко-зеленое пятно свежей краски, блестевшее на уровне груди – как раз напротив мусоропровода. Резкий запах растворителя еще витал в воздухе, добавляя колорита в затхлую атмосферу подъезда. Внутренняя створка высоко задранного квадрата окна была открыта настежь. Пустая, без стекла, она почти сливалась со стенами, выкрашенная в тот же грязно-зеленый колер. Зато наружная рама сияла свежим некрашеным деревом и чистым стеклом. Плотно закупорив оконный проем, створка была заботливо приперта к раме парой вбитых гвоздиков. Не успевшее запылиться стекло беспрепятственно пропускало мутный свет, а за окном тихо догорал по-весеннему теплый, пасмурный мартовский день.

Возле свежевыкрашенного пятна, прислонившись к стене, стояла женщина. Ее внешность, как нельзя лучше, соответствовала обветшалой, неряшливой обстановке подъезда. На вид ей было что-то около сорока. Болезненно-худая фигура угадывалась под слишком свободным, давно вышедшем из моды и отслужившим все мыслимые сроки, серым демисезонным пальто. Неухоженное, одутловатое лицо, с синюшным крупным носом, мешками под глазами и небрежно накрашенными яркой помадой губами. Из-под бесформенного голубого берета выбивалась неряшливая прядь темно-русых с заметной проседью волос. Обута она была в сильно поношенные черные зимние сапоги на низком каблуке. Заметный дух перегара довершал образ опустившегося человека. Глаза ее были закрыты, а по щекам текли слезы, оставляя светлые дорожки до подбородка. Женщина плакала беззвучно, лишь судорожно вздрагивал подбородок под плотно сжатыми губами – заметно было, что она изо всех сил сдерживает рыдания. Ее колени заметно дрожали, отчего стена казалась последней опорой, удерживающей женщину на ногах. Рукой она осторожно касалась свежевыкрашенного пятна, словно оно было обжигающе горячим, но женщине непременно надо было его погладить… Вдруг рука безвольно упала вдоль тела, суетливо нащупала оттопыренный карман пальто и вытащила оттуда початую чекушку дешевой водки. Женщина оторвалась от стены, чуть качнувшись на неверных ногах, открутила крышку и приложилась к горлышку. На секунду ее глаза открылись, и столько нечеловеческой тоски было в этих до красноты заплаканных, опухших глазах! Торопливо допив остатки алкоголя, женщина глухо закашлялась, то ли поперхнувшись, то ли обжегшись крепким напитком. Небрежно отбросив пустую бутылку к мусоропроводу, она крепко прижала рукав пальто ко рту, унимая кашель. Тут ноги окончательно отказали ей, и она рухнула на колени, громко хлопнув ладонями о пол. Словно выбитые этим хлопком, из ее груди вырвались громкие рыдания. Голос у женщины оказался сиплым и срывающимся, отчего ее плач был похож на вой простуженного волка. Не понятно, чего больше было в этом вое – звериной злобы, или беспросветной тоски. Лязгнув металлом, открылась одна из ближайших квартирных дверей. На пороге появился взлохмаченный мужчина в поношенном спортивном костюме и тапочках. Вид у него был свирепый и решительный, но, увидев женщину, и, по-видимому, узнав ее, мужик как-то вдруг сник. Потоптавшись нерешительно на пороге, он осторожно, чтобы не греметь железом, закрыл дверь, попутно объяснив свистящим трагическим шепотом кому-то за своим плечом: «Галина…». А хриплый, полный безысходной тоски, вой-плачь дробился гулким эхом по притихшему подъезду, заставляя его обитателей испуганно замирать в своих квартирах, непроизвольно переходя на шепот…