Любовь-нелюбовь - Анхела Бесерра

Фьямма глубоко сочувствовала собеседнице. Ей было больно даже слушать об изнасиловании, а что же должна испытывать пережившая такое? Поминутно прикладывая к носу платок и всхлипывая, Эстрелья вслух недоумевала, как могла она одиннадцать лет терпеть издевательства. Почему не сопротивлялась своему мужу-насильнику? Она вспомнила об охватившем ее однажды желании размозжить ему голову старинным стулом в стиле Людовика XV — только страх испачкать кровью обивку сдержал ее тогда. Она все скрывала от родителей и все выносила, лишь бы не признаваться, что она потерпела в жизни неудачу. И еще она надеялась, что ей удастся изменить мужа, которого в глубине души страстно любила. Жизнь Эстрельи была сплошным кошмаром. Сама того не сознавая, она впала в полную зависимость от мужа. Она сама провоцировала его агрессию, чтобы потом насладиться тем, как он просит прощения. Она подсчитала, что за одиннадцать лет супружества получила тридцать шесть тысяч восемьсот шестьдесят пять нежных открыток, в которых муж умолял простить его, клялся в любви и обещал исправиться.

Два часа подряд Эстрелья не переставала говорить и плакать. Она никому и никогда не открывала так душу. Она давно похоронила свое прошлое, заставив себя не вспоминать о нем, и полагала, что справилась с этим, потому что никому ни о чем не рассказывала. Но ее боль была свежа, будто недавно политый цветок. Она до сих пор не освободилась от бывшего мужа, хотя он давно исчез из ее жизни — влюбился в девчушку моложе его лет на двадцать. В сердце Эстрельи осталась незаживающая рана.

Мир был враждебен к ней. Исключение составляли лишь бедняки и изгои общества, всеми покинутые и брошенные. Этих людей она считала ниже себя и чувствовала себя рядом с ними сильной и уверенной. Чем-то вроде всемогущей спасительницы. Именно это и стало причиной (хотя сама она этого не сознавала) создания благотворительного фонда — работая в нем, Эстрелья защищалась от своих несчастий, окружая себя несчастьями чужими.

Фьямма посмотрела на часы — время давно вышло. Она постепенно составляла себе картину случившегося с пациенткой. На первом приеме всегда происходило одно и то же: Фьямма лишь слушала и делала выводы. Она даже могла точно сказать, в какой момент пациентка получила повлиявшую на всю ее дальнейшую жизнь душевную травму — достаточно было внимательно слушать, каким тоном она говорит. Чаще всего это были самые интимные истории и очень редко — врожденные или наследственные пороки. В случае с Эстрельей единственным человеком, который мог ей помочь, была она сама. От Фьяммы требовалось лишь разделить с ней ее прошлое, но ключ к исцелению был в руках самой Эстрельи.

Заканчивая прием, Фьямма спросила, что Эстрелья думает о любви, и ответ ее очень огорчил: Эстрелья считала любовь отвратительным делом. Тогда Фьямма спросила, что думает Эстрелья о жизни, и та, после долгого раздумья — она взвешивала все "за" и "против" — с неохотой процедила сквозь зубы, что жить на свете все-таки стоит. И тут же поняла: она повторяет то, что говорят все вокруг. Почему? Потому что именно это хотелось бы услышать ее собеседнице-психологу? Она хотела угодить ей, как привыкла угождать всем, и потому не сознавала, искренен ее ответ или нет.

А Фьямма была рада. Она видела, что случай не безнадежный: пациентка любит жизнь, значит, с ней можно работать. А все остальное можно исправить. Потихоньку размотать весь клубок, развязать все узелки. Пока пусть она освободится от самого большого груза, а все мелкие истории (хотя часто именно в них заключается причина страдания) можно оставить на потом. Нужно было еще спросить Эстрелью, как она относится к мужчинам. Фьямма спросила и услышала в ответ, что все мужчины одинаковы. "Почти все", — поправилась Эстрелья, секунду подумав.

Они договорились встречаться по пятницам. Фьямма вернула Эстрелье блузку, и та ушла. От пролитых слез глаза ее стали огромными, как мячики для пинг-понга, но на душе было легко, словно с души ее свалился столько лет пригибавший ее к земле камень.

Уже стемнело, когда Фьямма вышла на улицу. Стрекотали миллионы цикад. Умирая, они вспыхивали яркими желтыми фонариками. Эти крошечные фонарики освещали путь Фьямме до самого дома.

Зрелище было очень грустное и очень красивое. Мостовая была усыпана певицами, которые никогда уже больше не будут петь. Светящееся кладбище сломанных крыльев, утративших звучание голосов.

Фьямма не знала, куда поставить ногу, — боялась раздавить то, что осталось от насекомых, но деваться ей было некуда — летать она не умела. Цикады хрустели у нее под ногами. И вновь вернулась старая печаль. Она зашагала быстрее, и ноги сами привели ее в собор. Служба только что закончилась, и еще чувствовался характерный запах, напомнивший Фьямме о детстве, о сестрах... О матери... О ее шершавых руках, от которых всегда пахло луком и чесноком, о том, как эти руки ласково гладили ее волосы, когда мать поверяла ей свои горести. Фьямма ничего не хотела о них знать. Она хотела слышать лишь радостные вести, она не была готова к тому, чтобы понять чужое горе, но мать выбрала в наперсницы именно ее. Сестры называли Фьямму "любимой слушательницей" и даже не догадывались, чего стоила ей эта роль. Такое на первый взгляд безобидное занятие оставило в ней глубокий след. Ей столько приходилось выслушивать, что она научилась слушать. С тех пор она в любой момент была готова выслушать и понять. И еще научилась всегда давать и никогда ничего не просить. Беседы с матерью определили выбор профессии, научили думать прежде о других, а уж потом о себе. Подготовили Фьямму к постоянному служению, которое сама она воспринимала как величайшую добродетель. Заставили ее повзрослеть раньше срока. Сделали лучшим психологом в городе. Лучшим женским психологом в Гармендии-дель-Вьенто.

Ей все еще было трудно думать о матери. В те дни, когда работа была особенно тяжелой, Фьямма винила в этом ее.

Она вышла из собора, не найдя того, что искала. Она не понимала, отчего ей так тяжело и одиноко.

В тот вечер Мартин и Фьямма решили, что пришла пора изменить монотонное течение их семейной жизни, что нужно начать делать что-то вместе. За ужином они разговаривали лишь об этом. Следовало найти занятие, которое давало бы им возможность заводить новые знакомства и меньше замыкаться друг на друге. Друзья советовали заняться бальными танцами — болеро, танго, щека прижата к щеке... Но Мартин с Фьяммой не любили танцевать. Другие говорили, что неплохо было бы научиться играть в гольф: кроме всего прочего, это еще и новый вид туризма — поиск самых красивых полей среди самых живописных пейзажей. Шотландия летом, Бали в ноябре... Но эта идея их тоже не вдохновила: слишком много богатых бездельников, в жизни не поднявших ничего тяжелее клюшки для гольфа.