Сабах - утренняя заря - Клаус-Дитер Шруль

Прежде чем закончить работу, примерно в 14 часов и отправиться домой, дежурный врач докладывает о вновь поступивших больных. На первых порах мы наталкивались на непонимание фельдшеров и медсестер нашего требования ставить дежурного врача в известность о каждом новом пациенте, а также о случаях резкого ухудшения состояния больных. Вначале они нас звали по любому, самому незначительному поводу, но спустя несколько недель обращались только в тех случаях, когда консультация врача была действительно необходима. Через некоторое время и пациенты, и медицинский персонал согласились, что это «тамам» — «хорошо», и мы были рады, что продвинулись еще на один шаг в деле обслуживания больных.

В такие дни все мы возвращаемся домой в приподнятом настроении. У садовой калитки меня встречает Торстен, младший сын. Обычно он приезжает домой на школьном автобусе в 12 часов. Мимоходом здороваюсь с Петером и Путци, нашими кошками, любимчиками детей, мою руки и сажусь за стол обедать.

После обеда — отдых в прохладной комнате, а затем в плавательном бассейне, где в тридцатиградусной воде, под прохладными сводами я набираюсь сил для следующего напряженного трудового дня в больнице.

Сабах

Сабах — имя медицинской сестры, с которой я работаю на женской и детской половине амбулатории. Каждое утро она встречает меня приветливым «Сабах аль-хейр, хаким!» («Доброе утро, доктор!»). Я отвечаю ей: «Сабах аль-хейр, Сабах!» Если я еще добавляю, что мне очень нравится утро, она хватается обеими руками за голову, опирясь локтями о стол, удивленно смотрит на меня своими карими глазами, обрамленными густыми темными ресницами, и говорит: «Доктор, тан!» («Доктор, и не стыдно вам!»)

Сабах восемнадцать лет, она уже два года замужем и счастлива. Ее муж работает санитаром в нашей больнице. Сабах очень ревностно следит за тем, чтобы ни один из больных мужчин не заходил на женскую половину, и очень сердится, когда мне приходится осматривать отца с ребенком на женской половине. Она говорит, что женщины нарочно посылают туда своих мужей, чтобы им не приходилось долго ждать в приемной.

У дверей кабинета всегда толпится много женщин с детьми, желающих попасть на прием к двум врачам и Фатме, нашему фельдшеру. Фатма получила хорошее образование и работала три года в Каире. Она великолепно говорит по-английски и для нас неоценимая помощница. Но у Фатмы есть причуды: она любит время от времени препираться с больными. Когда эти препирательства становятся слишком шумными и я прошу ее уйти в свою комнату, потому что это мешает вести прием, Фатма так злится, что просто заболевает и уже не в состоянии больше работать. Очень скоро мы смирились с этим свойством ее характера и старались обходиться с ней ласково, ибо без нее нам работать еще труднее. Присутствие Фатмы очень важно, так как в некоторых случаях она умеет справляться сама, и тогда у нас, врачей, остается больше времени для тяжелобольных. И все-таки бывают дни, когда каждому из нас приходится принимать до двухсот пациентов.

Женщины приходят в амбулаторию почти всегда со всеми своими детьми и всех показывают врачу, даже здоровых. Приходится тратить очень много времени, чтобы выяснить, какой же из детей действительно болен. Обычно все матери стараются показывать детей с видимыми, но безобидными болячками на теле, а тех, у кого бледно-синие губы, затрудненное дыхание и сильный, кашель, они прячут, и врач лишь случайно замечает их. У таких детей подчас обнаруживается тяжелая форма воспаления легких, а матери удивляются, почему врач обращает внимание именно на больных, а не на здоровых детей.

Сабах объясняет мне, что до сих пор было принято скрывать больных детей и сейчас еще случается, что матери не приводят их в амбулаторию, предпочитая показывать врачу здоровых и красивых детей, а больного ребенка оставляют дома и просят выписать для него рецепт. Но благодаря тому что медицинское обслуживание значительно улучшилось, а просветительная работа среди населения приняла широкий размах, во взглядах южнойеменцев в отношении больных детей произошли изменения.

Большинство женщин охотно идут к врачу не только потому, что нуждаются в медицинской помощи, но еще и для того, чтобы у кабинета встретить знакомых и поболтать с ними. Ведь всегда любопытно узнать, что у кого болит, и посочувствовать. В первые дни работы здесь в мой кабинет устремлялось одновременно 10–15 женщин вместе с детьми и, усевшись на корточках на полу, с интересом слушали, что говорят другие о своих болезнях. Постепенно это стало надоедать и мешать приему больных, тем более что некоторые женщины приходили сюда только затем, чтобы поделиться со мной новостями, услышанными от других. И мы запретили входить в кабинет сразу нескольким женщинам.

Изящная Сабах и ее помощница с трудом сдерживали натиск толпившихся в передней и ломившихся в кабинет женщин. Я все еще мысленно вижу перед собой ее полусмеющееся, полуплачущее лицо, когда женщины просто-напросто вытаскивали ее из кабинета и окружали плотным кольцом. Тогда Сабах ссылалась на меня: доктор сказал, что продолжит прием, если в приемной они будут вести себя благоразумно и освободят кабинет.

Всякий раз это был настоящий цирк, роль комедиантов в котором исполняли врач, медсестры и пациенты, и всем было весело, особенно Фатме и маленькой, толстенькой Тефле, хохотавшим всегда до упаду. Были среди ожидавших и женщины, которым просто хотелось попасть в наш прохладный кабинет. Какая-нибудь из них инсценировала в приемной обморок, и тогда Сабах и пришедшие на прием больные тотчас же вносили ее в кабинет. Но, оказавшись в нем, она забывала о своем обмороке. Поскольку двери кабинета на какое-то время оставались приоткрытыми, некоторые матери просовывали в щель своих маленьких детей. Ребенок сразу же начинал плакать, и Сабах была вынуждена поскорее впустить в кабинет его мать.

Меня всегда поражало большое число пациентов, обращавшихся к нам по поводу заболеваний желудка. Немного овладев арабским языком, я обнаруживал у них и другие болезни, о которых Сабах, переводя их жалобы на английский, умалчивала.

Я спросил ее, почему она так делает, и она, смеясь, ответила, что у большинства женщин обычно нет ничего серьезного, разве что легкий гастрит, и что прочие жалобы не стоят внимания. Мы объяснились, и с тех пор Сабах стала переводить точнее и даже сама спрашивала больных, нет ли у них еще каких-либо жалоб на здоровье. Число пациентов с гастритом резко сократилось.

Однажды после какого-то мусульманского праздника Сабах не явилась на работу, и я вынужден был вести прием один. Обычно на нее можно было положиться, она всегда была пунктуальной. Если ей необходимо было остаться дома, она предупреждала меня заранее, с тем чтобы я мог подменить ее другой медсестрой. На следующий день мне стала известна причина невыхода на работу ее, а также еще шестерых сестер. В честь праздника они нанесли визит одной «художнице» в Кратере, и та разрисовала им руки и ноги узорами и изречениями из Корана. С большой гордостью они показали свои руки. Я подивился сложности рисунков, сфотографировал их, но оказалось, однако, что мои медсестры теперь не могли иметь дело с водой. Дальше события развивались очень быстро: наш главный врач Ахмед Шаир приказал девушкам смыть узоры, те не послушались, и он повез их в министерство. Там приказ утвердили и их всех оштрафовали, вычтя из зарплаты по одному динару.[14] Сабах уплатила штраф, сказав «малиш», но рисунки не смыла.