Венецианская леди - Мерил Джейкоб

— Мой друг, я ничего не знаю о вас, кроме того, что вы дрались вместе с моим гондольером против мавров!.. Кто же вы? Секретный папский камерарий, торговец хрусталем, завсегдатай игорного дома или непризнанный поэт? Никто не знает…

— Ах, да… мои четыре года в легионе… Патриций полузакрыл свои черные глаза и, казалось, погрузился во внутреннее созерцание своего потревоженного прошлого. Он вздохнул, — Молодость! О, молодость! Сколько заблуждений совершается благодаря тебе! Теперь я могу рассказать вам это, леди Диана. Дело было более чем пятнадцать лет тому назад. Потом великий ураган войны разметал засушенные цветы, локоны и любовные записки и заставил забыть о любви.

Ручини умолк. Потом решительно начал:

— Женщина когда-то привела меня в вербовочное бюро легиона. Крепость Сан-Жан в Марселе, Сиди-Бель-Абесс в Алжире, Таза в Марокко — вот первые этапы сердца, раненного ударом веера.

— Я никогда не думала, что вас можно так легко уязвить.

— Когда-то я был таковым. Теперь на мне броня зрелости… В те времена я не мог противостоять очарованию той женщины, польки, которая, в ответ на мои объяснения в любви, садилась к роялю и силой гармонии укрощала пароксизмы моей любви. Я прозвал ее госпожой Орфей[24]. Она жила в замке, затерянном среди Карпат, на границе Галиции… один из тех замков, которые видишь только в иллюстрированных издания великих романтиков XIX века. Полуразрушенное здание среди соснового леса в хаосе долины, изрезанной оседавшими скалами. Как-то меня пригласили в Близники охотиться на волков. Это были самые яркие минуты моей жизни. Эта полька, я буду просто называть ее Линдой, занимающая теперь лишь небольшое место в моих воспоминаниях, играла моей страстью маленькими ударами коготков. В ответ на мои признания она — уводила меня в музыкальную комнату с огромными полукруглыми окнами, напоминавшую церковь, садилась в углу у рояля и играла баллады, ноктюрны и вальсы Шопена. Под влиянием романтической музыки мое сердце сжималось, как сердце кошки, чувствующей электричество близкой грозы. Линда играла, и тяжелые мелодии отдавались во мне, причиняя почти физическую боль. И когда я просил пощады, она поворачивалась ко мне, держа свои руки с длинными пальцами на клавишах и протягивала мне губы. Но едва я дотрагивался, как она отворачивалась, шепча: «Завтра, милый, завтра, мой любимый!»

А назавтра пытка начиналась снова. Она мучила меня, неумолимая и желанная, далекая и возбуждающая, очаровательный палач в ореоле пепельных волос.

Однажды вечером, когда я умолял ее с искренностью, которая могла бы растрогать даже Лилит, она сказала мне таинственно:

— Потерпи еще двадцать четыре часа, мой милый. Мои гости завтра уезжают. Ты останешься и будешь вознагражден по заслугам за твою любовь.

Вы представляете мою радость! На следующий день я с огромным удовольствием наблюдал отъезд моих товарищей по охоте. Они простились со мной с веселыми улыбками и многозначительными пожатиями рук. Но я был слишком счастлив, чтобы обратить на это внимание. Я обедал вдвоем с Линдой.

— Ты не ешь, — кокетливо упрекнула она. — Напрасно, мой мрачный возлюбленный, ты должен набраться сил, чтобы вполне вкусить счастье, ожидающее тебя.

Вечер тянулся бесконечно долго. Линда с каждым часом становилась обворожительнее. Перед огнем камина, в пустынной зале, она вдруг страстно поцеловала меня в губы. Головокружительный поцелуй заставил меня закачаться, как пьяного. Через час я был в ее комнате и познал то счастье, которого не бывает два раза в жизни. В продолжение двух недель я пережил незабываемые часы с моей прекрасной Линдой.

Однажды утром к ней приехала одна из ее кузин, дочь варшавского профессора. Я был любезен с Людмилой. Любезен, но и только. Я был слишком поглощен моим счастьем, чтобы у меня могло явиться хотя бы малейшее желание флиртовать с ней. Но Людмилу как будто толкал какой-то демон. Хотелось ли ей позлить кузину, или же это было просто злое желание подорвать нашу любовь? Так или иначе, Людмила забавлялась флиртом со мной. Однажды, перед обедом, она имела дерзость броситься в мои объятия, притворившись, что теряет сознание. К несчастью, Линда застала нас в этой позе. Она бросила на меня ужасный взгляд, хотя я протестовал, а Людмила уверяла ее, что это была с ее стороны только шалость. Линда как будто поверила нашим объяснениям, но за обедом царила неловкость… Около одиннадцати часов Людмила уехала. Я сказал Линде:

— Я надеюсь, дорогая, что ты не сердишься на кузину за эту детскую выходку? Я сам не ожидал такого странного поведения с ее стороны.

Линда посмотрела на меня. Глаза ее беспокойно горели. Она ответила:

— Я охотно верю этому. По все же я накажу тебя за легкомыслие. Иди за мной и ни о чем не спрашивай.

У нее была большая комната; две каменные колонны поддерживали старинный потолок. Линда зажгла лампу и повернулась ко мне с загадочным выражением на лице. Я пошутил:

— О, какое же наказание ты мне придумаешь, глупенькая, за проступок, которого я не совершил?

Нежно, но повелительно, она толкнула меня к одной из колонн и сказала:

— Я привяжу тебя к этой гранитной колонне. Лицо мое выразило удивление. Линда приблизила свои губы и прошептала:

— Ты не боишься, не правда ли? Ты не откажешься исполнить каприз своей возлюбленной? Я привяжу тебя так, чтобы твоя страсть разгорелась задолго до того, как я соглашусь потушить ее. Ну же! Поворачивайся, неверный любовник!

Линда достала из сундука толстые веревки и, с необычайной для нее силой, привязала меня к колонне. Вы скажете мне, что все это было довольно комично? Эта сцена, напоминавшая позорные столбы и детский пафос Фенимора Купера, должна была бы меня позабавить! Но мне было невесело. Я был безумно влюблен, и меня мучило какое-то предчувствие. Линда нежно простилась со мной и исчезла.

Я ждал пять, десять, пятнадцать минут в этой одинокой комнате, с каменными стенами и тяжелой мебелью черного дуба. Только одна подробность смягчала суровость обстановки — очень низкая кровать, покрытая темным мехом; он был слегка откинут, и виднелись простыни, украшенные чудесной вышивкой. Комнату освещала голубоватая лампочка, вычурная, как кукла XVIII столетия. Вдруг дверь отворилась. Линда, цветок греха, появилась полуодетая. Она обворожительно улыбнулась мне. За ней на пороге комнаты появилась тень мужчины. Линда ободряла колебавшегося незнакомца по-польски. Тот вошел. Мое изумление было так велико, что сердце сначала замерло, потом забилось бешеным темпом. Я не был в состоянии произнести ни звука. Дровосек, вероятно? Лесничий или ловчий? Линда заговорила с ним вполголоса, показывая на меня. Я напрасно напрягал мускулы, чтобы разорвать веревки: я был слишком хорошо привязан. Я должен был оставаться пригвожденным и видеть, как Линда обвила руками шею поляка, как ее легкое одеяние соскользнуло с плеч, как они переместились на ложе, полновластным хозяином которого я себя считал… Мне нечего больше прибавить, леди Диана.