Весь Эдгар Берроуз в одном томе - Эдгар Райс Берроуз

Но отойдя от реки всего на несколько шагов, Тарзан натолкнулся на стену, и когда он приблизился к ней, то света больше не увидел.

Тарзан сделал несколько шагов назад, разогнался и, подбежав к стене, подпрыгнул. Уцепившись за гребень стены, он медленно подтянулся на руках, затем закинул ногу на стену и с любопытством начал рассматривать то, что открылось его взору. Впереди, в каких-то сорока-пятидесяти шагах от него, находилась освещенная тусклым светом площадка.

Бесшумно спустился он со стены со стороны света и осторожно двинулся вперёд. Босыми ногами он ощущал камни, обработанные рукой человека. Это навело его на мысль, что он находится в каком-то внутреннем дворе.

Когда Тарзан уже был на полпути к свету, дальняя вспышка молнии осветила темноту, окружавшую человека-обезьяну, высветив при этом низкое строение с освещёнными окнами и дверью, которая помещалась в нише стены. В этом углублении стоял человек. В свете молнии и предстал Тарзан перед этим человеком.

И сразу же тишина ночи раскололась грохотом бронзового гонга. Дверь строения широко распахнулась, и из неё хлынули воины с факелами в руках. Первой мыслью Тарзана было броситься назад в спасительные джунгли, но как только он повернулся, то увидел, что двери начали открываться справа и слева и из них также стали выбегать вооружённые мужчины с факелами.

Поняв, что побег невозможен, Тарзан спокойно стоял со скрещенными на груди руками, наблюдая, как воины подходили к нему с трёх сторон. Возможно, ненасытное любопытство позволяло ему спокойно взирать на приближавшихся мужчин, а может быть, и понимание тщетности побега. Ему не терпелось увидеть, на кого были похожи эти люди, и узнать, что они собирались делать. Если они будут ему угрожать, он сможет убежать; если они возьмут его в плен, он все равно убежит, — по крайней мере, так самоуверенно размышлял Тарзан.

Огонь, отбрасываемый факелами, хорошо осветил это место, и Тарзан обнаружил, что находится в четырехугольном, вымощенном камнями дворе, окруженном строениями и стеной. Теперь он увидел, что окружён примерно пятьюдесятью воинами, вооруженными копьями, острые концы которых были угрожающе направлены на него.

— Кто ты? — грубо спросил один из воинов, когда кольцо тесно сомкнулось вокруг него. Вопрос был задан на языке, уже знакомом Тарзану, языке, общем для двух враждующих городов — Атны и Катны.

— Я житель страны, которая находится далеко на юге, — ответил человек-обезьяна.

— Что ты делаешь здесь, за стенами дворца Немоны? Голос говорившего был угрожающий, тон — обвинительный. Тарзан понял, что само присутствие незнакомца в этом месте уже считалось преступлением, но, с другой стороны, ситуация становилась все более интересной; впервые прозвучавшее имя некой Немоны ещё больше усилило его любопытство.

— Я переходил реку намного выше этого места, но был смыт и унесён потоком. Только по счастливой случайности мне удалось выбраться и оказаться здесь.

Человек, задававший вопросы, передёрнул плечами.

— Хорошо, — сказал он. — Впрочем, не моё дело задавать тебе вопросы. Идём! У тебя есть возможность рассказать о своих приключениях офицеру, но он тоже тебе не поверит.

Когда его вели к одному из строений, Тарзан заметил, что его провожатые проявляют больше любопытства, чем враждебности. Было совершенно ясно, что эти люди всего лишь простые воины, не имеющие особых полномочий; отношение же офицерской касты, возможно, будет совершенно иным.

Воины привели его в большую, с низким потолком комнату, обставленную грубыми скамейками и столами. На стенах висело оружие: копья, мечи и щиты из слоновой кости, украшенные золотыми шишками. Но среди военной амуниции в этой странной комнате находились и другие вещи, которые привлекли внимание человека-обезьяны намного больше, чем мечи и щиты. Это были головы баранов, козлов, слонов и львов, но среди них, этих страшных и отталкивающих символов, с печатью вечного смеха застыли человеческие черепа. Глядя на них, Тарзан вспомнил истории о жителях Катны, рассказанные Валтором.

Двое воинов провели Тарзана в угол помещения, в то время как их товарищ отправился известить начальство о том, что пленник доставлен. Остальные слонялись без дела, болтали, играли в какие-то игры, чистили оружие. У Тарзана появилась возможность изучить внешность и повадки людей, взявших его в плен.

Это были физически прекрасно развитые воины, внешность некоторых из них казалась довольно привлекательной, хотя большинство выглядело грубыми и невежественными. Их шлемы, кольчуги, защитные браслеты на руках и ногах, сделанные из слоновой кожи, были густо усеяны золотыми заклепками. Длинные волосы из гривы льва служили украшением их оружия, браслетов, шлемов и щитов. Кольчуга воинов состояла из дисков, сделанных из кожи слона, и внешне ничем не отличалась от кольчуги, которую носил Валтор, с той лишь разницей, что вместо золотых украшений там были украшения из слоновой кости. В центре каждого щита был расположен тяжёлый диск из чистого золота.

Пока Тарзан молча и внимательно обозревал эту сцену, два воина вошли в помещение. Лишь только они переступили порог, в комнате воцарилась тишина. Судя только по этому, было ясно, что это офицеры, хотя их изысканные доспехи и оружие говорили достаточно красноречиво, что они занимают в обществе более высокое положение. Их кольчуги и шлемы, ножные и ручные браслеты были сплошь покрыты золотом и слоновой костью, так же как и рукоятки и ножны коротких кинжалоподобных мечей. Эти двое выглядели ослепительно на фоне мрачного помещения и относительно скромных украшений простых воинов.

Один из офицеров подал команду, и воины расступились, освобождая одну часть комнаты. Затем оба сели за стол и приказали воинам, охранявшим Тарзана, подвести его поближе. Когда хозяин джунглей стал перед ними, офицеры внимательно осмотрели его.

— С какой целью ты пришёл в Онтар? — спросил один из них, очевидно старший по званию, поскольку он задавал вопросы в ходе допроса.

Тарзан ответил на этот и другие вопросы так же, как он отвечал раньше, однако он видел по поведению офицеров, что ни один из них не поверил его словам. Казалось, они уже заранее были убеждены в том, что ничего не изменится, чтобы он ни сказал.