Храброе сердце Ирены Сендлер - Джек Майер

Зофья Жакс рассказала американским гостям, что их Ассоциация была основана в 1991 году, сразу после падения коммунизма.

– Удивительно, но до недавних времен в Польше не было ни одного учебника, в котором говорилось бы о Холокосте. Многие польские герои до сих пор не решаются рассказывать о своих подвигах… это отголоски страха, который они испытывали при коммунистах. Другие даже не имеют представления, что были в детстве спасены поляками и потом воспитаны в христианской вере. Наша цель – собирать воедино все эти воспоминания и бороться с любыми проявлениями расовой нетерпимости, особенно антисемитизма.

При коммунизме эта встреча просто не могла бы состояться. Тема спасения евреев тогда была запретной. После войны Ирену Сендлер не раз допрашивали в госбезопасности. Она считалась одним из самых опасных врагов государства. Ее детей лишили возможности получить образование, а самой угрожали тюрьмой.

Но дело не только в коммунистах.

Удивительно, но даже сейчас никто не прославляет спасителей евреев по причине… нашего собственного стыда! Антисемитизм все еще бродит по Польше.

Некоторые поляки открыто сотрудничали с немцами, некоторые с ними молчаливо соглашались. Очень нелегко взглянуть в зеркало истории и увидеть в нем собственную трусость или жестокость. Но самые отважные из нас, те, кто был честен и вел себя достойно, держат перед всей Польшей зеркало, в которое она должна посмотреть.

Они сыграли «Жизнь в банке» без театральных костюмов, грима и декораций. С кухни им принесли банку от молока. Мистер К. медленно, фраза за фразой, чтобы за ним успевали польские переводчики, прочитал вводный комментарий… Он и девочкам сказал:

– Говорите медленно… и делайте все медленно. Как в замедленной съемке…

Поначалу спектакль шел немного нескладно, но совсем скоро из карманов поношенных габардиновых костюмов и бесформенных платьев были извлечены носовые платки. А в финале все, кто был в состоянии, медленно поднялись со своих мест, а другие аплодировали из своих инвалидных кресел.

Девушки преподнесли Зофье Жакс подарки – свою фотографию и канзасский гобелен с подсолнухом. Меган объяснила, что подсолнух – символ штата Канзас.

А потом люди начали рассказывать…

– Я был в партизанах, – наговаривал сидящий в инвалидной коляске жилистый мужчина на диктофон Сабрины. – После войны мы были полны надежд, но пришли коммунисты и русские. Они объявили всех партизан предателями… даже фашистами. Можете представить? Фашистами! Служба в Армии Крайовой считалась преступлением, за которое можно было сесть в тюрьму. До войны многие евреи были большевиками, и люди стали винить именно евреев в том, что Польшу захватили коммунисты. Я вел двойную жизнь и скрывал то, чем больше всего гордился. Даже когда мои дети выросли, я не решился рассказать им о Жеготе. Как сейчас помню судебные процессы над членами Жеготы. Многих героев отправили в тюрьму, сослали в Сибирь и даже расстреляли. Кардинала Стефана Вышинского, лидера Польской церкви, посадили под домашний арест в одном из монастырей на юге страны…

Меган разговаривала с худым, лысым джентльменом, который, казалось, до сих пор не мог поверить, что в Варшаве поставили памятник Жеготе.

– Ирена была на его открытии в 1995 году, – сказал он, – но не выступала. Она очень скромная. После войны членство в Жеготе стало позорным клеймом. Человечность снова стала считаться преступлением!

Маленькая, седовласая женщина рассказывала Лиз:

– После окончания войны я жила в городке Тарнов. Заметьте, это было через год после победы над Гитлером! Я выжила только потому, что в начале войны мы убежали в Советский Союз. Нас там особо не жаловали, но хоть не убивали. После войны Польша встретила нас отнюдь не распростертыми объятьями. Наша община, все, кому удалось выжить, купила в центре города, на улице Гольдхаммера, здание, которое служило нам и синагогой, и ритуальной баней миквой, и школой. Но однажды нам приказали освободить здание… И мы снова испугались за свои жизни.

Какой-то старик нерешительно положил перед Лиз пожелтевшее от времени удостоверение личности.

– Это мое разрешение на работу… № 102466, выдано 5 июля 1945 года региональным отделом службы занятости в Даброва Горнице… мне его выписали, когда я вернулся в Польшу уже после войны. Вот… – он ткнул в документ костлявым пальцем, – видите этот круглый штамп с соответствующей буквой? Это значит, что я еврей.

Женщина в инвалидной коляске рассказывала Сабрине:

– Нашу синагогу во Влодаве переделали в кинотеатр, где показывали пропагандистские фильмы.

Меган в это время слушала другой рассказ:

– Одна семья приютила у себя младенца из еврейской семьи, а после войны они отказались вернуть его родителям. Они сказали, что теперь это их ребенок.

Петр Жисман Цеттингер, некрупный, лысеющий мужчина, специально приехал из Швеции.

– Я хочу рассказать вам, как я принимал ванну, – начал он. – Большего счастья я потом не испытывал. Ирена спасла меня, когда мне было четыре года… Я помню, как в одну холодную ночь в 1942 году шел по варшавской канализации… Девушка, совсем еще подросток, все время держала меня за руку. Стоило ей отпустить мою руку, я начинал плакать, а плакать нельзя – любой звук разносился очень далеко. Я вымок до нитки и трясся от холода… А потом мы пришли к Ирене. Со мной было еще трое детей, но я был младше всех. Ирена поставила нас всех в ванну и стала мыть теплой водой. Вот этот момент я помню во всех мелочах. Это было счастье… словно я родился заново и оказался в мире, где нет ничего, кроме любви.

– А мама? – спросила Лиз.

– Тогда я этого еще не знал, но ее тоже удалось спасти, и много позже мы нашли друг друга.

Лиз вспомнила путь своего спасения. После побега матери социальные работники отвезли ее в здание суда, где все вокруг были заняты своими делами. И ей оставалось только покрепче прижимать к себе любимую куклу… Может быть, на ее пути было много теплых ванн, но, в отличие от Петра, она ни одной из них не запомнила…

Петр посмотрел на Лиз:

– Девушка, вам плохо?

Лиз встрепенулась и тряхнула головой:

– Нет. Все нормально… А… как вы жили до войны?

– Ну, я был совсем маленький… Знаю только, что мой отец, Йозеф Жисман, был знаком с Иреной с 30-х годов… А вот эпизод из послевоенных времен. Весной 1968 года наш «вождь», Владислав Гомулка, мерзавец, каких мало, выступил с печально известной антиеврейской речью. И я пришел к Ирене, и она мне сказала: «Петр, я сохранила связи с теми, кто помогал мне во время войны, и если ситуация ухудшится, мы готовы начать действовать снова. И ты, и все твои родные можете на нас рассчитывать». Вот такая она, Ирена.