Храброе сердце Ирены Сендлер - Джек Майер

– Я все-таки не понимаю, – сказала Меган, – если это единственный памятник партизанам и Сопротивлению, то почему коммунисты выбрали именно восстание евреев? Зачем тогда вообще было ставить памятник?

– Сталин одобрил постройку монумента сразу после войны… Это был этакий циничный подарок нам, полякам, видевшим в этом еще одно предательство русских…

Он поддерживал антисемитские настроения. Каждый год, несмотря на официальную антисемитскую политику, коммунисты проводили здесь мероприятия. Но, по иронии судьбы, теперь этот памятник стал символом сопротивления. Именно здесь в 1983 году Солидарность начала проводить митинги и возрождать дух восстания в гетто.

Мистер К., прищурившись, посмотрел на темный силуэт монумента:

– Я думаю, наш приезд разбередит много старых ран. Мне хотелось бы верить, что это будет не так.

– Конечно, так будет, – спокойно ответил переводчик, – но ведь это еще и знак надежды… что Польша меняется. При коммунистах вас бы вообще сюда не пустили[113].

Он показал через зеленый газон в сторону памятника.

– Видите, везде разбросаны маленькие черные камушки? Это символические надгробия. Это кладбище. Здесь погибло очень много людей.

Меган всматривалась в каменные лица Героев гетто, словно рвущихся из объятий гранита. Особенно ее привлекло лицо девушки приблизительно ее возраста. Она держала в руках винтовку. Возможно, она была связной Ирены… Меган окинула взглядом спокойные зеленые поляны парка, совершенно безлюдные, если не считать нескольких спешащих на работу поляков и мамы с ребенком, пустые скамейки, шахматные столики и попыталась представить, что именно эти места не так давно были полем битвы евреев с нацистами. «Насколько уместно будет здесь наше лицедейство?»

Но вот оператор дал сигнал. Телерепортер постучал пальцем по циферблату своих часов, и они начали играть сцену с пани Рознер на гранитном фундаменте мемориала.

Начали останавливаться прохожие и спрашивать, что происходит. Сабрина заметила, что за ними наблюдает стоящая в тени двух лип старушка с палочкой. Во время войны она была совсем девочкой. Она понимающе кивнула головой в момент, когда Ирена забирала у пани Рознер ребенка. Она стояла достаточно близко, и Сабрина видела ожерелье с золотой звездой Давида на ее шее и слезы на щеках. Когда сцена закончилась, она отвернулась и, прихрамывая, пошла прочь по аллее…

Переводчик пожал девушкам руки:

– Очень трогательная сцена. Мне не терпится посмотреть весь спектакль целиком.

Меган спросила его о памятном камне необычной формы справа от большого монумента.

– Это памятник Жеготе, – ответил тот. – Вы знаете про Жеготу?

– Мы знаем, что с Жеготой была связана Ирена Сендлер.

Переводчик заглянул в свой путеводитель.

– Да, вот тут написано. Поставлен в сентябре 1995 года американскими друзьями Жеготы. В церемонии официального открытия участвовали Главный Раввин Варшавы и Польский епископ.

Они прочитали выгравированную на нем на польском и английском языках надпись:

Меган вдруг оживилась.

– Боженна! Нам надо сфотографироваться здесь, у памятника, для Боженны, – объяснила она переводчику. – Это наша американская подруга польского происхождения. Этот памятник установлен здесь и ее стараниями тоже!

Пока они фотографировались, Мистер К. думал, какая же грандиозная история скрывается за простым текстом, выбитым на этой табличке. Он размышлял, чем же их попытка рассказать историю Холокоста отличалась от всех прочих, ведь их было так много, будто души мертвых требовали от живых создать хотя бы какой-то архив памяти. Может, их заметили благодаря упорству и невинной простоте девочек? Или благодаря и тому и другому? Может, они просто сделали это в нужный момент? Он знал, что ответить однозначно на эти вопросы вряд ли возможно, да и нужно ли? Тем более что главное ясно: будущее знать невозможно, но если тебе в руки передали факел истории, его нужно честно нести – людям. Чтобы оставаться человеком.

Глава 26

Рассказы

Варшава, май 2001

Пресса в тот день не отставала от них ни на секунду: Си-эн-эн[114] и «Ассошиэйтед пресс»[115], немецкое телевидение, польские журналисты… В то же утро гости из Канзаса познакомились с польскими документалистами – режиссером Михой Дудзевичем, его дочерью Марией и звукорежиссером.

Впервые они сыграли «Жизнь в банке» от начала до конца для ветеранов Холокоста, спасителей и спасенных, т. е. для Польской Ассоциации Детей Холокоста. С момента падения коммунизма эти люди ежемесячно встречались в синагоге Ножиков. Это величественное здание, построенное в конце 1880-х, стало единственной синагогой Варшавы, пережившей войну. И расположена она была в гетто! Позднее они узнали, что синагога не была разрушена только потому, что эсэсовцы устроили в ней конюшню. Встреча проходила в банкетном зале. Выжившие, в основном женщины, сидели за длинным столом. Они встретили гостей из Канзаса теплыми улыбками и аплодисментами.

Председатель Ассоциации Зофья Жакс попросила присутствующих представиться. Люди назвали свои имена, сначала 20 мужчин и женщин, спасенных еще детьми, а потом семеро спасителей. Лиз начала хлопать, но ей стало почему-то неловко… И тогда один из стариков поднялся на ноги и поддержал ее, аплодируя своими узловатыми от артрита руками – и вдруг захлопали все…

Зофья Жакс рассказала американским гостям, что их Ассоциация была основана в 1991 году, сразу после падения коммунизма.

– Удивительно, но до недавних времен в Польше не было ни одного учебника, в котором говорилось бы о Холокосте. Многие польские герои до сих пор не решаются рассказывать о своих подвигах… это отголоски страха, который они испытывали при коммунистах. Другие даже не имеют представления, что были в детстве спасены поляками и потом воспитаны в христианской вере. Наша цель – собирать воедино все эти воспоминания и бороться с любыми проявлениями расовой нетерпимости, особенно антисемитизма.

При коммунизме эта встреча просто не могла бы состояться. Тема спасения евреев тогда была запретной. После войны Ирену Сендлер не раз допрашивали в госбезопасности. Она считалась одним из самых опасных врагов государства. Ее детей лишили возможности получить образование, а самой угрожали тюрьмой.