Карпатская рапсодия - Бела Иллеш

Тем временем чешские солдаты уже уложили Миколу на носилки.

По распоряжению Пари, чешский полковой врач промыл и перевязал раны знаменитого пленника.

— Раны опасны, но не смертельны, — докладывал полковой врач генералу. — Весьма вероятно, что при хорошем уходе раненый выздоровеет.

Седлячек успел уже разъяснить генералу, что можно сделать с таким пленником. Из всех его прекрасных планов Пари больше всего понравилась идея большого процесса. Об этом он сказал Седлячеку. Но он умолчал, что, после того как суд приговорит большевистского генерала к смерти, он, Пари, в день своего провозглашения русинским президентом или диктатором намерен помиловать побежденного противника. Он не знал точно, кто именно, но помнил, что не то Цезарь, не то Наполеон, а может быть Александр Великий, когда-то уже поступил подобным образом.

Он отправил раненого в госпиталь берегсасской военной тюрьмы на собственной прекрасной машине, украшенной французским флажком. На той же машине приехал в Берегсас и Седлячек, торопившийся обратно в Прагу, чтобы показаться там с забинтованной головой.

Генерал Пари послал начальнику берегсасского госпиталя с сопровождавшим Миколу солдатом служебную записку, угрожая ему военным трибуналом в случае, если он не вылечит раненого.

«Всерусинское национальное собрание»

После наменьской битвы я оставил родные места. Где я побывал, что делал и что упустил из вида, пока не вернулся домой, расскажу позднее. Так как в первую очередь я намереваюсь писать не о том, что со мной произошло, а составляю хронику о превратностях судьбы моих родных мест, то мне хочется рассказать о событиях, происшедших за время моего отсутствия. Нелегко составить себе картину этих происшествий. Не существует двух людей, которые осветили бы почти одинаково эти события. Нет источника, который не доказал бы, что все другие источники не только ошибочны, но изобилуют преднамеренной фальсификацией. Я завидую писателям, которые в далеком будущем напишут историю и при этом будут жаловаться на то, что в их распоряжении очень мало материала, относящегося к нашей современности. Я располагаю собственноручными записями семнадцати очевидцев. Повторяю, в них нет никаких сведений, которые убедили бы пишущих мемуары. Взять хотя бы мелкий, незначительный вопрос. Семнадцать очевидцев описывают внешность генерала Пари. Восемь из них утверждают, что генерал Пари был высокого роста. Пятеро — что он был среднего роста. Четверо — считают его человеком поразительно низкого роста. По мнению шести мемуаристов, у Пари были длинные, густые волосы. Семь человек, пишущих мемуары, рисуют его с короткими волосами. Четверо считают его лысым. Что касается цвета волос, то можно выбрать людей из имеющихся у меня восьми вариантов.

Шестеро утверждают, что Пари воровал все, что ему попадалось под руку.

По свидетельству одиннадцати мемуаристов, он брал только то, что представляло ценность.

При таких условиях я боюсь использовать находящиеся в моем распоряжении записи. Я пишу свою хронику на основании воспоминаний очевидцев, передавших их мне словесно. Эти воспоминания тоже не совпадают друг с другом, но у меня есть возможность, слушая их, выяснить противоречия и поговорить с очевидцами.

Отчет о «Всерусинском национальном собрании» я написал по рассказам однорукого дяди Фэчке, отечески относившегося ко мне и дружески опекавшего в детстве. Я встретился с ним по моем возвращении в Подкарпатье. Когда, как и почему я возвратился, расскажу дальше. Тут я только остановлюсь на моем первом посещении дяди Фэчке.

Спустя несколько часов после моего возвращения в Мункач ко мне пришел дядя Фэчке. Он был удивительно хорошо одет. Клетчатые брюки, желтые полуботинки, черный пиджак, лиловый галстук, черный котелок, в руках толстая трость.

— Геза, сынок мой дорогой!..

Несколько минут мы посвятили воспоминаниям о наших общих погибших товарищах.

— Что ты скажешь о моей «форме»? — прервал наши воспоминания дядя Фэчке.

— О какой «форме»?

— Разве ты не видишь, как я одет? Геза, Геза, куда девались твои глаза? Где ты живешь? Вероятно, на луне, если не знаешь «форму» тайной полиции.

Дядя Фэчке был сыщиком в политической полиции генерала Пари.

— Я пришел к тебе, чтобы втереться в доверие и шпионить за тобой. Я должен установить, чей ты агент. Красных русских или белых венгров. Может быть, ты русинский националист, польский шпион, румынский агент или словацкий сепаратист. Как видишь, сынок, выбор большой. Тут легко попасть впросак.

— Комическое положение, — сказал я.

— На этом можно заработать, Геза. Если я докажу, что ты венгерский агент, я получу французские франки. Если же ты окажешься русским агентом, то получу валюту еще поценнее.

После того как мы общими силами сформулировали донос, который дядя Фэчке должен был представить начальнику полиции после посещения меня, мой гость, попивая со мной вино, рассказал все, что знал о «Всерусинском национальном собрании».

Начальник больницы берегсасской военной тюрьмы, доктор Новак, пилзенский батальонный зубной врач запаса, получил письмо от генерала Пари и очень испугался. Испугался, так как не знал, что Пари угрожает военным трибуналом всем, с кем имеет дело. А если бы Новак знал это, то все равно испугался бы, потому что французские генералы привыкли угрожать, а пилзенские зубные врачи — пугаться.

Первой мыслью Новака по прочтении письма было чистосердечно признаться, если действительно он предстанет перед военным судом, что хотя он и присвоил 21 700 крон, предназначенных на оборудование госпиталя и питание больных и раненых, но одну треть этих денег передал начальнику берегсасского гарнизона, вторую треть — адъютанту генерала Пари, и, таким образом, только одна треть досталась ему.

Вторично прочитав письмо, он решил перевести опасного заключенного в Унгвар. Он распорядился, чтобы лейтенант-медик снова перевязал раны Миколы. Сам же Новак снова взял из кассы госпиталя три тысячи крон и пошел к коменданту города, чтобы передать ему «полагающуюся» тысячу крон.

Распив с ним коньяк, предназначенный для больных, доктор Новак убедил коменданта, хорошо настроенного вследствие получения денег, что такого видного заключенного, как Микола Петрушевич, нельзя держать в тюрьме, находящейся поблизости от фронта, а необходимо как можно скорее перевести в более надежное место.

Таким образом, пришедший уже в сознание, но все еще очень слабый от сильной потери крови Микола второго мая очутился в Унгваре. Случилось так, что в тот же день прибыл туда и генерал Пари, который в интервью, данном одному из журналистов, заявил:

— Я приехал в Ужгород, чтобы делать мировую историю.

В это время Унгвар назывался уже Ужгородом. Этот маленький городок с восемнадцатью тысячами жителей, вся промышленность которого состояла из кирпичного завода со ста двадцатью рабочими, мебельной фабрики, на которой работало девяносто два человека, и фабрики бумажных мешочков, на которой было занято тридцать две женщины и дети, в один день превратился из незначительного провинциального уголка в столицу проектируемой, но еще не существующей автономной «Подкарпатской Руси». «Мировая история», творить которую Пари прибыл в Ужгород, заключалась в создании этого государства.

Масарик, президент Чехословацкой республики, образовавшейся на развалинах Австро-Венгерской монархии, в конце апреля обратился к народу подкарпатского края с воззванием:

«Согласно священному принципу права народов на самоопределение, вы сами должны решать свою судьбу, дорогие братья. Находящиеся под Карпатами чехословацкие войска не имеют права влиять на ваше решение, — писал президент, — но их долг придать вашему решению должный вес».

Когда на улицах Ужгорода, Мункача и Берегсаса на стенах домов вывешивали чехословацкое воззвание, у генерала Пари в кармане лежала телеграмма французского премьера Клемансо:

«Подкарпатская провинция должна быть во что бы то ни стало включена в состав Чехословакии».

Первым делом Пари было установить для нового государства столицу. Сначала он думал о Мункаче, расположенном в центре провинции и имеющем тридцать тысяч жителей, но потом все же решил вопрос в пользу Ужгорода, потому что ужгородская гостиница «Корона», где он жил, была обставлена значительно комфортабельнее, нежели мункачская «Звезда». Там были лучшие кровати и намного меньше клопов.

Поэтому французский генерал созвал на 4 мая 1919 года «Всерусинское национальное собрание» не в Мункаче, а в Ужгороде.

— Я боюсь, ваше превосходительство, — обратился к Пари советник Лихи, представлявший в Ужгороде чехословацкое правительство, — я боюсь, что ваше превосходительство назначили слишком ранний срок. Сегодня второе мая. До четвертого мы никак не сможем провести выборы.