Карпатская рапсодия - Бела Иллеш

И длинноволосые русинские, бородатые еврейские и усатые венгерские батраки и лесные рабочие с громкими криками бросились на врага.

А впереди всех, с огромным красным знаменем в руках, — седой Тамаш Эсе.

Около девяти часов ливень прекратился. Только далеко за Тисой изредка гремел гром. Все небо было затянуто облаками. Победители зажгли в центре деревни большой костер. Чешские и румынские солдаты подбирали при свете факелов своих раненых и добивали прикладом раненых красногвардейцев. Санитаров сопровождали наменьские и тарпинские кулаки, получившие разрешение на эту патриотическую работу от самого главнокомандующего, французского генерала Пари.

Кулаки хотели во что бы то ни стало поймать живыми тех, кого больше всего ненавидели. Им хотелось видеть, как будут умирать ненавистные им люди. Они собирались замучить их до смерти: Миколу Петрушевича, Яноша Фоти, Моргенштерна, Гезу Балинта и — против кого они были особенно озлоблены — бывшего тарпинского старосту Тамаша Эсе.

Первым они нашли труп старосты. На теле старого крестьянина не осталось ни одного целого места. Но его большие, грубые крестьянские руки продолжали крепко сжимать древко, с которого было сорвано красное знамя. С седых, доходящих до плеч волос текла дождевая вода, смешавшаяся с запекшейся кровью. Старого бойца узнали по волосам. Недалеко от Эсе лежал труп Моргенштерна. Мункачский портной умер от удара штыком. Остальных кулачье безрезультатно искало до полуночи.

Когда ливень прекратился, я, прятавшийся в ивняке на краю деревни, вытащил из кармана брюк коробку спичек и долго пытался зажечь их. Мне хотелось в последний раз осветить лицо товарища, лежавшего рядом со мной под кустом на мокрой земле. Но так как сырые спички никак не зажигались, я бросил коробку и, ощупав в темноте тело Яноша Фоти, приложил ухо к его сердцу. Я знал, что он мертв.

В Фоти попало пять пуль. Первая угодила в него, когда он наклонился над упавшим Тамашем Эсе. Этой пулей его ранило в руку. Фоти закусил губы, но не застонал, а крикнул:

— Вперед! Вперед!

Вторая пуля попала ему в колено. Он упал и завопил от боли. Но вспомнил он не родную мать, а слова Эсе:

— Вперед, нищий, вонючий нищий, вшивый нищий!..

Боевая цепь расстроилась. Красные отступали с боем, но уже каждый боролся на свой лад.

Я не был в состоянии задержать отступление и, немного отстав от других, взял на руки переставшего кричать Фоти. Изо рта раненого текла кровь. Осколки шрапнели пробили ему легкие.

Когда, спотыкаясь со своей тяжелой ношей, я дошел до самого крайнего дома деревни Намень, отступающие красногвардейцы были уже около Тисы. Деревню от наступавшей большими массами румынской пехоты защищала только одна чрезвычайно истощенная рота. Румыны давно отбросили бы красных, если бы чехи не начали обстреливать Намень из пулеметов. Этот пулеметный огонь мешал продвижению румын и давал возможность усталой роте удерживать в своих руках деревню, пока рассеянная Красная гвардия не погрузится на плоты.

— К реке! — крикнул мне Микола Петрушевич, руководивший обороной.

— Воды! — хрипел Фоти.

Я остановился около большого крестьянского дома, крыша которого была еще цела. Дом показался мне знакомым.

— Воды! Дайте немного воды!

— Там ее много! — сказала молодая женщина, выходя из-за большого шелковичного дерева и показывая на Тису.

Мы с ней с минуту смотрели друг на друга и оба вдруг узнали или, вернее, угадали, кого видим перед собой.

Я был здесь, в доме старосты Варади, двенадцать лет тому назад.

— Илона, дай стакан воды!

— Хватит с тебя воды в Тисе. Хоть захлебнись в ней! Бодри! — крикнула Илона Варади огромному псу. — Бери его!

Я медленно понес дальше умирающего Фоти.

Дойдя до ивняка, опустил его на землю.

Фоти уже не стонал. Его налившиеся кровью глаза смотрели вдаль. Я положил на лоб умирающего руку и закрыл его страшные глаза.

В это время от берега отплыл последний плот.

Я встал и осторожно подошел к краю ивняка. Отсюда мне виден был пылающий на церковной площади, в центре деревни, костер. Огонь освещал готовящихся к ужину чешских легионеров. Несколько румынских полевых жандармов, с факелами в руках, приближались к ивняку.

Стараясь не шуметь, я возвратился к трупу. Наклонился над покойником и, пригладив мокрые волосы Яноша Фоти, поцеловал его холодной лоб. Потом под прикрытием кустов пробрался к Тисе. Снял с ног рваные солдатские башмаки и, когда первый румынский солдат добрался до крайних кустов ивняка, медленно вошел в Тису.

Вода была такая холодная, что, казалось, резала тело. Я инстинктивно сделал шаг назад, к берегу, потом закусил губы и лег. Спрятав лицо в воду, спокойно, размеренно поплыл, поднимая после каждого четвертого движения голову из воды для вдоха.

«Фоти, Тамаш Эсе, Микола, Илона Варади…»

Кровавые картины дня и ночи смешивались со старыми воспоминаниями. На несколько секунд я опять почувствовал себя мальчиком в коротких штанишках, который, сидя под шелковичным деревом, ел зеленые абрикосы и клялся в вечной верности Илоне Варади, девочке в красных чулках.

Все мое тело дрожало от холода. Зубы стучали.

«Надо умереть! — мысленно сказал я себе и тут же ответил: — Не хочу умирать! Нет, не хочу!»

Я лег на спину. Теперь было достаточно время от времени делать слабое движение, все равно — рукой или ногой, и вода несла меня вниз, все дальше и дальше от занятой врагом Намени.

Тучи начали расходиться. Между ними заблестели звезды.

От леденящего холода судорогой свело ноги. Чихая, я выплевывал изо рта воду.

«Все-таки придется подохнуть, а ведь еще столько…»

В этот момент я достиг берега. Низко висящая над водой ивовая ветка ударила меня по лицу. Я инстинктивно ухватился за нее обеими руками и вышел на берег. На четвереньках отполз на несколько метров от реки и улегся под большим деревом. Через несколько минут я уже спал глубоким сном.

Когда я проснулся, солнце высоко стояло на небе. В первый момент я не соображал, где нахожусь, не помнил, как сюда попал, где оставил оружие, башмаки. Потом, вспомнив все, глубоко вздохнул и встал.

Одежда моя была еще влажной, но я уже не дрожал. Земля, совсем мокрая, когда я лег, теперь высохла. Небо ослепительно голубело.

Я был чертовски голоден. Эх, папиросу бы сейчас…

Я взглянул на другой берег — Намени не было видно. Тиса унесла меня далеко от деревни, справа, к северо-востоку, я скорее угадал, чем различил, скрытые туманом берегсасские горы.

На этом берегу виднелась деревня. Готовый на все, я отправился туда.

— Бабушка, — обратился я, остановившись у забора первого крайнего домика деревни, к старушке, которая работала во дворе, — скажи мне, бабушка, кто в этой деревне: красные или белые?

— Венгры! — ответила после недолгого раздумья старушка.

— Я спрашиваю: красные или белые?

— Венгры, приехали ночью из Пешта.

— Из Пешта? А где у вас сельское управление?

Старушка кивком головы указала дорогу.

Теперь я уверенно пошел к центру деревни. Идти пришлось недалеко. Меня остановил красный патруль.

— Откуда и куда?

— Я ищу командира или политкомиссара.

— Волей-неволей найдешь, — ответил начальник патруля, венгерский крестьянин с седоватыми усами. — Ты кто такой будешь и откуда попал сюда?

— Я политкомиссар Русинской Красной гвардии.

— Если в твоем удостоверении написано то же самое, тогда поверим.

— Удостоверения у меня нет.

— Так я и думал. Ну-ка, ребята, возьмите этого комиссара в лакированных сапогах… Бежать лучше и не пробуй, а то хуже будет.

— Папироску дайте.

— Это можно, и огонь ты можешь получить, но если попробуешь удрать, то познакомишься с огнем другого рода, — сказал начальник патруля, показывая пальцем на висящую у него за плечом винтовку.

Командиром красного полка, к которому патруль привел меня, оказался уйпештский слесарь-механик Йожеф Липтак.

— Ты будешь долго жить, Геза, — сказал Липтак, расцеловав меня. — Ты ведь знаешь, что тот, кого, по слухам, похоронили, всегда долго живет. Сегодня ночью и утром я говорил, по крайней мере, с десятью русинами, которые видели, как ты умер.

— Многим русинским красногвардейцам удалось переправиться через Тису?

— Третьей части всего состава. Они находятся на расстоянии получаса ходьбы, в деревне Матэсалка. Нас, — продолжал он после короткой паузы, — послали вам на помощь. Мы очень торопились, но все же опоздали. Сегодня мы ждем новых подкреплений и тогда начнем контрнаступление. Но теперь мы здесь и скоро будем на Карпатах. Пока что тебе надо поесть. Ну-ка, дядя Михай! Давай сюда гуляш для товарища Балинта и — к черту всякие запреты спиртных напитков! — дайте ему кувшинчик вина! Ешь и пей, потом оденем тебя, и ты поедешь верхом в Матэсалка. В шесть часов вечера будешь праздновать Первое мая с русинскими товарищами.