Когда сбываются мечты - Барбара Делински

— Не знаю, миссис Рафаэль. Я очень занят.

— Всего один час. Это все, что мне надо.

— Зачем? Я уже задал вам все необходимые вопросы.

— Мне только что стала известна информация, которую я должна непременно сообщить вам.

— Приближаются праздники. Неудачное время.

— Один час. Я заплачу вам за три.

— Дело не в деньгах, — чопорно заявил Дженовиц.

— Знаю. Извините. Я просто в отчаянии. Речь идет о моей жизни.

Он сдался, хоть и без намека на вежливость.

Полное отсутствие вежливости и любезности сопровождало и весь наш разговор. Дженовиц выглядел раздраженным и нетерпеливым. Он снова начал сосать конфетки и дольше десяти минут не мог усидеть на одном месте, потягивался, вскакивал и выбегал из кабинета.

Я многословно поблагодарила его за то, что он соизволил уделить мне время. Затем пересказала ему информацию, которую нашел Морган, стараясь припомнить мельчайшие детали. Я так часто перечитывала отчет Моргана, что наизусть знала все даты и названия мест. Закончив, я положила копию отчета ему на стол.

Дженовиц взглянул на нее, поднял руку и вышел из комнаты. Он отсутствовал несколько минут. Вернувшись, снова уселся в кресло, откинулся назад и уставился на меня.

— Итак, что вы думаете? — не выдержала я.

— Я поражен. Для чего вы решили нанять детектива? Почему не спросили об этом своего мужа?

— Дэнис больше мне не муж, мы живем раздельно. Но я спрашивала его. Четырнадцать лет назад. Он солгал.

— Вы всегда подозревали его?

— Поначалу да. Когда решилась на аборт. А потом постаралась отбросить свои подозрения ради нашего брака.

Дженовиц постучал пальцами по столу, кивнул и снова пристально посмотрел на меня.

— Мой муж совершил такие вещи, что спокойно мог бы сидеть сейчас за решеткой, если бы правда стала известна вовремя. Он виновен. Он лгал. Лгал под присягой. Вас это не волнует? Я бы на вашем месте подумала дважды, прежде чем давать опеку над двумя маленькими детьми человеку, который способен нарушать закон подобным образом.

— Разве сейчас он нарушает закон?

— Нет. Но в прошлом нарушал. Где гарантия, что не нарушит снова?

— Он стал старше. Стал зрелым. Ему есть что терять. Тогда у него не было детей. А сейчас есть. И опека над ними дает ему основание жить честно и открыто.

— Но… но как же я? — спросила я.

Дженовиц глубоко вздохнул. Его кресло медленно покачивалось. Не оставалось никаких сомнений: он скучал.

Сдерживаясь из последних сил, я проговорила ровным голосом:

— Известно, что именно мать считается наиболее подходящим родителем для опеки. Почему же в моем случае это не так?

— Вы работаете, ваш муж нет. У него есть время, желание и способность воспитывать детей.

— Рассказывал ли он вам о своем новом бизнесе, которым планирует заняться в будущем? Он хочет выкупить долю вице-президента в перспективной компании. Она располагается в Спрингфилде, на другом конце штата. Как вы думаете, сколько времени у него останется на детей после работы и езды до дома? Я живу в десяти минутах от офиса, в десяти минутах от детей, от их дома и школы. У меня есть заместитель, который ведет дела компании. У меня более гибкий график, чем у большинства работающих женщин, о работающих мужчинах я уже даже не говорю.

Дженовиц повернулся в кресле, вынул из кучи лежащих перед ним документов один и бросил его на стол.

— Здесь указано количество часов, которое вы тратите на работу и деловые поездки.

Я не опротестовывала его обвинения. Я предпочла напрямик спросить:

— Вы что, считаете меня плохой матерью?

— А вы считаете вашего мужа плохим отцом?

— Плохим? Нет, он не плохой отец. Я уверена, он любит детей. Думаю ли я, что он лучше меня? Нет. Понимает ли он, что влечет за собой полная опека? Полагаю, что только-только начал понимать, но двух месяцев недостаточно.

— Вы хотите сказать, что его терпение в скором времени иссякнет?

— Я думаю, у него пропадет желание быть опекуном, как только дело решится в его пользу.

— Ваш муж клянется, что ничего подобного не произойдет.

— А что он еще может сказать? — спросила я. — Если он сейчас признается в своих истинных намерениях, то лишится своих преимуществ в данном вопросе.

— Такое впечатление, что вы говорите об игре.

— Я? Я с самого начала воспринимаю все предельно серьезно. А вот все остальные играют, одни наносят удар, другие парируют. Поверьте, доктор Дженовиц, мысль о том, что будущее моих детей зависит от того, насколько успешно пройдут торги, причиняет мне безумную боль. Но мне преподали такой урок. И если для того чтобы восстановить опеку, мне придется играть, я буду это делать. Нет ничего важнее моих детей. И в этом разница между мной и моим мужем. Вам известны его требования при разводе?

— Он требует опеки над детьми, и ничего больше.

— Одно цепляется за другое, — возразила я. — Дэнис требует, чтобы я продала свой бизнес. Клянется, что ему нужны лишь деньги, но это неправда. Он мечтает лишить меня «Викер Вайз». Успех моей компании безумно задевает его.

— Сомневаюсь. Вы злая женщина. А злоба плохо сказывается на детях.

Дженовиц определенно был настроен против меня. Только так я могла объяснить абсурдность его доводов.

— Мой муж тоже злой человек, даже в большей степени. К тому же он ревнив, закомплексован и мстителен. Разве полезно детям жить с таким человеком?

Дженовиц снова вскочил с кресла и вышел за дверь.

Я бросила взгляд на часы. Время бежало со страшной скоростью. До меня только сейчас начало доходить, что я проиграла. Дженовица не волновали прошлые злодеяния Дэниса. Я подозревала, что, обвини я Дэниса в педофилии, Дженовиц просто кинул бы в рот новую конфетку и вздохнул.

Броди прав. Что-то тут нечисто.

Договоренность. Договоренность между Сильви и Дженовицем.

Спустя несколько минут я услышала шаги, дверь открылась, и Дженовиц снова уселся в свое кресло.

— Могу я еще немного поговорить с вами? — спросила я.

Дженовиц равнодушно махнул рукой:

— Да говорите о чем хотите.

— Когда все только начиналось, я очень злилась на Дэниса. Но потом злость утихла. Дэнис никогда не смог бы поступить подобным образом. Пожалуйста, поверьте мне, доктор Дженовиц. Я никогда не бунтовала. Я живу по правилам, не отступая от системы. И всегда так жила. Но впервые система насилует меня. Простите за столь грубое слово, но только оно может правильно описать мое состояние.

Мне хотелось верить, что он слышал и слушал меня. Дженовиц смотрел на меня, и я больше не замечала в его глазах скуки. Я мягко продолжала: