Время золота, время серебра - Элеонора Раткевич

Дрожащие неловкие пальцы не удержали бутылку. Расплескивая остатки вина, она укатилась под стол, моментом напустив вокруг себя лужу и глядя на Томаса ехидным глазом горлышка. На миг ему показалось, что она подмигнула.

— Вот… обмочилась, а теперь еще… издевается… — пьяно пробормотал Томас и попытался ударить гадкую бутылку ногой, но промахнулся и заехал коленом в столешницу.

Стало больно. Томас заплакал от обиды на жестокий, несправедливый окружающий мир.

Почему одни рождаются хитрыми, пронырливыми Хьюго Одделлами, на которых так и сыплются милости, или даже и вовсе милордами герцогами, которые сами все эти милости раздают, могут дать, а могут и себе оставить, а другие рождаются несчастными Томасами, всю жизнь вынужденными этих самых милостей добиваться? А потом их просто берут и вышвыривают вон, без гроша за душой, погибать от отчаяния и голодной смерти.

Томас двумя пальцами подцепил голубиное крылышко в имбирном меду, с минуту смотрел на него, а потом с рыданием швырнул обратно на серебряное блюдо. Он не может есть! Не может. Вот до чего его довели…

Даже собственные громкие рыдания не могли заглушить насмешки и хохот, до сих пор звучащие у него в ушах. Крепчайшее вино темнило ум, не заливая память. Уж сколько времени прошло, а он все еще помнит, как полз, не смея поднять головы, и каждый встречный спрашивал, что это с ним случилось. И ему раз за разом приходилось отвечать: распоряжение милорда герцога… распоряжение милорда герцога… распоряжение… А самым настырным еще и объяснять, за что да почему. А отвратительные всезнайки из числа его вчерашних приятелей шли по пятам, перетолковывая все, что он говорил, в самом мерзком и неблагородном свете. Иными словами, он был многократно оболган и оклеветан еще до того, как покинул замок.

Ему показалось, что худшее позади, когда за ним захлопнулись ворота. Как же жестоко он ошибался! Поистине злой рок бессердечен к слабым и милосердным, только сильных и жестоких он минует.

Даже покинув замок, Томас не осмелился подняться на ноги. Ужас перед гневом милорда был слишком велик. Ему казалось, что могучие башни замка продолжают мрачно нависать над его головой. Он продолжал ползти. Вот только окружали его уже не герцогские слуги, многим из которых было все ж таки неудобно насмехаться над ним, а жестокие уличные мальчишки, падкие на отвратительные забавы и разного рода мерзости. И конечно, они не могли не заметить ползущего на брюхе человека. И разумеется, обрадовались. Вряд ли в их гнусной жизни произойдет событие более значительное, чем оплевывание и забрасывание грязью бывшего слуги самого милорда герцога.

Бывшего.

Томас зарыдал с новой силой.

Презрительное герцогское: "пошел вон"! Собственный дрожащий голос: "… распоряжение милорда герцога… распоряжение милорда герцога… распоряжение"… Ползти тяжело, очень тяжело, болит все тело, ведь дважды избили, чуть не насмерть избили, а теперь еще и ползти… Нет. Он не вынесет. Умрет. Прямо тут и умрет. И делайте с ним, что хотите.

…распоряжение милорда герцога… распоряжение милорда герцога… распоряжение милорда герцога, будьте вы прокляты… что я? — я ничего… отстаньте вы от меня… это не я, это распоряжение милорда герцога ползет, а меня нет, нет, нет… не было и не будет. Сволочи… Гады… Захлопывающиеся ворота. Радостный предвкушающий смех и комья грязи… за что?! Вам-то я что сделал? Чернь презренная, быдло… сами в грязи по уши, так и других хотите… висельники сопливые… Как они смеют? Да я их сейчас! Да я от них мокрое место… вот только для того, чтобы хоть что-то с ними сделать, нужно встать, а встать ты не посмеешь, даже если они нужду у тебя на голове справят. А это еще кто? Быть не может! Ну что же ты стоишь, подойди, отгони от меня это воронье! Не хочешь… Смотреть веселей, да? Ладно, смотри… сегодня твой день.

Томас поднялся, когда замок скрылся из виду. Проклятые мальчишки сразу отстали. Исчезли.

"Так что с тобой случилось, Томас?" — спросил твой старший брат, который все это время шел рядом и ни мизинцем не шевельнул, чтоб прекратить все это издевательство. Закидывание. Оплевывание. "Так что с тобой случилось, Томас?!" И он еще спрашивает! Тебе хотелось кричать, тебе хотелось вцепиться в лицо этой неблагодарной сволочи, наплевать ему в рожу, разорвать его в клочья. Вот только твой брат, сельский кузнец, одной рукой ломает подкову, и попытка его обидеть может закончиться трагически. И ты не смеешь ударить своего неблагодарного брата — так же, как не посмел ослушаться приказа герцога. Неблагодарный! Хуже, чем неблагодарный. Ведь ты же посылал ему медяк к каждому церковному празднику, а матери — платок. Жадюги, свиньи неблагодарные, не могли же они всерьез рассчитывать на дружбу со слугой самого герцога! Это простые крестьяне-то! Смешно. Это даже иерархически неправильно. И-е-рар-хически! Вот.

"Так чего с тобой такое вышло? — продолжает брат. — Забыл, как ноги переставлять? Или сожрал весь герцогский припас и теперь брюхо к земле тянет? То-то я смотрю, его светлость такой тощий ходит! Ему, поди, после тебя если какая корочка остается — и то счастье!"

Ты все-таки открываешь рот и пытаешься вразумить своего брата. Ну не может же быть, чтоб у него совсем не было совести. Это даже неестественно, когда ее совсем нет.

"А я слышал, что ты девицу какую-то силком взял, — безжалостно обрывает тебя твой неблагодарный брат. — За это тебя его светлость и выгнал".

— Она должна была быть моей! — пытаешься ты объяснить этому мужлану столь непреложную для тебя истину.

Полли должна быть твоей. Твоей женщиной. Тихой. Робкой. Покорной. Она не смеет принадлежать никому другому. Милорд не имел никакого права отдавать ее этому мерзкому коротышке.

"Она должна быть твоей… ого! — качает головой брат. — Это правда, Томас? Ты сам так решил?"

На его лице презрение и гадливость… презрение и гадливость — больше ничего.

"Стукнуть бы тебя разок по твоей поганой харе… — размеренно произносит сельский кузнец. — …так ведь умрешь… — с сожалением добавляет он и вздыхает. — Мать велела сказать, чтоб ты домой не ходил. Нет у тебя больше дома, матери и брата, насильник проклятый… Так и сказала. А я добавлю — посмеешь в наш дом сунуться — и я тебя все-таки ударю. Пусть тогда с тобой черти в аду разбираются".

Он поворачивается и уходит. А ты остаешься. Идти некуда. Совсем некуда. Даже эти жалкие ничтожества не желают принять тебя под свой убогий кров. Даже они. А ведь ты намеревался оказать им честь. Принимать в своем доме слугу милорда герцога! Пусть даже бывшего — все равно! Да каждый червь навозный просто мечтать об этом должен!