Холодная гора - Чарльз Фрейзер

Закончив мыться, Инман закутался в одеяла и сел у костра; так он и провел остаток дня, голый, но чистый. Он спал нагишом, завернувшись в одеяла, в то время как его одежда сушилась над костром. Ночью пошел было снег, но вскоре прекратился. Когда утром Инман оделся, его одежда по крайней мере пахла щелочным мылом, речной водой и дымом костра больше, чем потом.

Он шел к долине Блэка по тропам, не удосуживаясь искать дорогу, пока не оказался в паре поворотов от дома. Когда он приблизился к нему, из трубы шел дым, но не было видно никаких других признаков жизни. Тонкий слой снега лежал непримятым на дворе. Инман открыл ворота, прошел к двери и постучал. Никто не вышел, и он постучал снова. Он обошел дом, и там обнаружил следы мужских башмаков на снегу между домом и нужником. Задубевшая на морозе рубашка висела на веревке. Куры в курятнике захлопали крыльями и закудахтали, потом успокоились. Он прошел к задней двери и громко постучал. Через минуту окно на втором этаже открылось, из него высунулся черноволосый парень и спросил, какого черта ему понадобилось и зачем он поднял такой шум.

Инману удалось убедить парня подойти к двери и впустить его в дом. Они сидели у камина, и Инман слушал рассказ об убийстве. Парень поработал над историей в своем воображении и усовершенствовал ее настолько, что теперь она звучала как рассказ о сражении, в котором он сам храбро дрался, а Стоброд и Трендель были схвачены и убиты. И в этой версии последняя мелодия, которую играл Стоброд, была сочинена им самим, и сыграл он ее, понимая, что его смерть неминуема. Стоброд озаглавил ее «Прощание скрипача», это была самая печальная мелодия, которая когда-либо звучала на земле, и слезы текли из глаз всех присутствующих, даже у убийц. Но парень не был музыкантом, он не мог воспроизвести эту песню, не мог даже насвистеть ее, так что она, к несчастью, так и останется потерянной навсегда. Он бежал всю дорогу, чтобы рассказать эту историю женщинам, и они, оценив ее, настояли, чтобы он отдыхал и ел у них в доме столько дней, сколько ему потребуется, чтобы оправиться от горячки, которую он получил, скитаясь по этой горе. Горячка эта очень сильная и по некоторым внешним признакам может привести к смертельному исходу.

Инман задал парню несколько вопросов, но обнаружил, что тот не знал, кто такой Монро, и не мог сказать о компаньонке Ады ничего, что хоть как-то могло помочь понять, кто она такая, кроме того, что, кажется, она была дочерью скрипача. Парень объяснил ему направление, насколько мог точно, и Инману ничего не оставалось, как снова отправиться в путь.

Вот так и случилось, что он снова спал на голой земле. Мысли у него совсем спутались, они приходили и уходили, и он никак не мог с ними сладить. Инман боялся, что снова развалится на части не вовремя. Затем подумал: а когда это бывает вовремя? Инман не мог вспомнить ни одного случая. Он старался дышать глубоко и равномерно, предполагая, что если обретет власть над своим дыханием, то опосредованно ему удастся обрести власть и над мыслями, но он даже не мог сделать так, чтобы его грудь поднималась и опускалась по его приказу, так что его дыхание прерывалось, а мысли путались.

Инман думал, что Ада могла бы спасти его от всех несчастий, спасти от того, что было в течение последних четырех лет, было бы время впереди. Он предположил, что можно как-то успокоиться, думая о том, какое удовольствие держать на коленях своего внука. Но чтобы верить в то, что такое может произойти, требуется глубокая вера в правильный порядок вещей. Как можно приобрести такую веру, когда так мало того, что ее питает? В мозгу Инмана возник мрачный голос, который говорил: как бы сильно ты ни желал и ни просил, ты никогда этого не получишь. Ты слишком сильно разрушен. Страх и ненависть пронзают твой мозг как червоточина. В таком состоянии вера и надежда не могут быть смыслом жизни. Ты уже готов к тому, чтобы лечь в могилу. Есть много священников вроде Визи, которые клянутся, что могут спасти души самых ужасных грешников. Они предлагают спасение убийцам и ворам, прелюбодеям и даже тем, кого гложет отчаяние. Но голос в голове Инмана говорил, что такие хвастливые заверения — ложь. Эти люди не могли спасти даже самих себя от скверной жизни. Ложные надежды, которые они предлагали, были ядом. И воскрешение, которого можно было ожидать, это воскрешение Визи, которого просто оттащили от могилы за конец веревки.

Была истина в том, что говорил этот смутный голос. Можно так погрузиться в горечь и злость, что никогда не сможешь найти дорогу назад. Нет ни карты, ни путеводителя для такого путешествия. Инман понимал это, но знал также и то, что есть следы на снегу, и если он проснется на следующий день, то пойдет по ним, куда бы они ни повели, и будет идти, пока сможет переставлять ноги.

Костер начал угасать. Инман выкатил из него камни, растянулся рядом с ними и заснул. Когда холод разбудил его, он прижался к самому большому камню, словно тот был его возлюбленной.

Как только забрезжил рассвет, он отправился в путь, и его глаза видели вовсе не тропу, просто он чувствовал какой-то проход между деревьями, по которому можно двигаться. Если бы на снегу не было следов, он не смог бы идти дальше. Инман потерял уверенность в том, что правильно определяет направление, поскольку в течение прошлых месяцев блуждал в таких местах, где тянувшиеся вдоль дорог изгороди не давали ему сомневаться в том, что он идет правильно. Облака висели низко над землей. Затем налетел небольшой ветерок и принес снег, такой сухой и мелкий, что его вряд ли можно было назвать хлопьями. Он густо повалил, хлеща по щекам, и тут же прекратился. Инман посмотрел на чашевидные следы — только что выпавший снег намело в них ветром, как песок.

Он подошел к черному пруду, круглому, как горлышко кувшина на земле. Лед окаймлял его, а в центре плавал одинокий селезень, который не удосужился даже повернуть голову, чтобы взглянуть на Инмана. Казалось, он вообще ни на что не смотрел. Инман подумал, что мир селезня ограничен только тем, что вокруг него, и что он будет плавать до тех пор, пока лед не скует его ноги. Затем, хлопая крыльями, будет пытаться вырваться, покуда хватит сил, а потом, изнуренный, погибнет. Инман сначала решил пристрелить его и изменить его судьбу хотя бы в мелких деталях, но потом передумал. Если он пристрелит селезня, ему нужно будет как-то пробраться к нему, потому что он ненавидел убивать животных ради чего-то другого, кроме еды. А если он достанет его, ему придется нарушить пост. Так что он оставил селезня, предоставив ему возможность самому бороться с Создателем, и двинулся дальше.

Когда следы повернули на гору, снова пошел снег. Теперь это уже был настоящий снег, поваливший хлопьями, напоминающими пух семян чертополоха, такой густой, что у Инмана закружилась голова. Следы начали таять на глазах, как сумеречный свет, под заполняющим их снегом. Инман зашагал быстрее, взбираясь на хребет, а когда следы стали исчезать, побежал. Он бежал и бежал по склону между темными тсугами. Он видел, как следы наполняются снегом и очертания их расплываются. Но как бы быстро он ни бежал, следы исчезали перед ним быстрее, пока не стали еле заметны, как шрамы от старой раны. Затем — как водяные знаки на бумаге, которые видишь, когда держишь ее перед светом окна. Наконец снег покрыл все вокруг белым покрывалом и все валил и валил хлопьями. Инман даже не представлял, куда могут вести следы, но бежал и бежал, пока наконец не остановился в месте, где стояли только тсуги, окружив его своими черными стволами. Все казалось одинаковым, ни звука вокруг, кроме шороха, с которым снег падал на снег, и Инман подумал, что если он ляжет, то снежный покров укроет его, а когда растает, то смоет слезы с его глаз, а со временем и глаза с его лица и кожу с его черепа.

Ада и Руби спали, пока их не разбудил булькающий кашель Стоброда. Ада легла спать в одежде и проснулась со странным ощущением, будто она связана — бриджи перекрутились на ногах. В хижине было холодно и темно, огонь в очаге чуть теплился. Свет лился сверху, он казался необычным, и было ясно, что идет снег. Руби подошла к Стоброду. Из угла его рта к воротнику потекла свежая струйка крови. Его глаза были открыты, но он, видимо, не узнавал ее. Руби положила руку на его лоб и сказала Аде:

— Он весь горит.

Она прошла в угол хижины и стала сметать там паутину, пока из нее не образовался липкий шарик. Затем пошарила в мешке, достала оттуда пару корешков и попросила:

— Принеси воды. Я сделаю свежую припарку на дырку в его груди.

Бросив ветки на угли, она наклонилась и стала раздувать огонь.

Ада собрала волосы в пучок и надела шляпу, чтобы они не рассыпались. Она прошла с котелком к ручью, наполнила его водой и отнесла коню. Ралф, шумно всасывая, выпил ее всю. Она снова наполнила котелок и направилась к хижине. Снег валил с пасмурного низкого неба и забелил рукав пальто на той руке, в которой она несла котелок. Подул ветер и приподнял кончик воротника, который шлепнул ее по щеке.