Холодная гора - Чарльз Фрейзер

Следы на снегу

Когда Инман достиг того места, где сходились три дороги, за облаками на западе еще было достаточно света, чтобы изучить следы на земле и понять, о чем они рассказывали. Снег был истоптан, следы сначала вели к плоской площадке у развилки, затем поднимались по тропе, которая сворачивала налево. На земле под большим тополем, где было совершено убийство, виднелась черная кровь. Снег был перемешан ногами людей и лошадей. В круге камней недавно разводили костер, и, хотя пепел остыл, все еще чувствовался запах свиного сала. Следы и длинная полоса в снегу привели к самодельному кресту, поставленному над свежей могилой. Инман присел на корточки и осмотрел ее, размышляя о том, есть ли какой-нибудь мир за этой могилой, как поется в гимнах, какие-нибудь врата, которые служат входом в мрачный унылый туннель.

Но кое-чего он не понимал. Должно было быть две могилы. И хотя Инман видел раньше, как покойников кладут одного поверх другого в одной могиле, он рассудил, что здесь не тот случай. Он поднялся и снова вернулся к развилке, чтобы изучить следы. Инман пошел по ним через ручей к каменистому выступу и там опять обнаружил кровь, а также все еще теплые угли небольшого костра. На земле валялись бледные мокрые корни растений, и под ними в снегу виднелась проталина от воды, в которой их отваривали. Он поднял несколько корешков, растер их пальцами, понюхал и смог определить, что это женьшень и коровяк.

Он положил корни на камень, пошел к ручью и зачерпнул там пригоршню воды, чтобы напиться. Среди камней двигалась саламандра, вся покрытая пятнышками, создающими на коже рисунок, единственный в своем роде и помогающий ей прятаться среди камней именно этого ручья. Инман поднял ее и, держа на ладони, посмотрел в мордочку. Ее изгибающийся рот изображал такую безмятежную улыбку, что Инман позавидовал и расстроился. Скрытно жить под этими камнями — едва ли не единственный способ сохранить такое спокойствие, подумалось ему. Он пустил саламандру в ручей и вернулся назад. Встав в развилке, он посмотрел на тропы, определяя, куда они ведут. Видно было лишь на десять футов вперед, далее тропы таяли в быстро наступающей темноте. Инман представил, как Ада удаляется от него навсегда, а он, одинокий странник, все идет и идет за ней.

Плотные облака висели низко над землей. Луны не было видно. Скоро наступит ночь, черная, как внутренность холодной печи. Инман откинул голову и понюхал воздух — пахло снегом. Трудно было решить, что хуже — потерять тропу из-за темноты или из-за того, что ее занесет снегом.

Из этих двух зол темнота, несомненно, должна была скрыть дорогу раньше, чем снегопад, так что Инман вернулся к выступу, сел там и стал наблюдать, как постепенно угасает дневной свет. Он прислушался к шуму ручья и постарался воссоздать по следам историю, которая объясняла бы, почему вырыта только одна могила и почему две женщины стали подниматься выше на гору, вместо того чтобы вернуться домой.

Но в его состоянии разобраться во всем этом было трудно. Частично по собственному выбору, частично по необходимости Инман постился, поэтому все его чувства притупились. Он, с тех пор как съел медвежонка, в течение нескольких дней почти ничем не питался. Ручей сохранил звук голосов в тростнике своих вод, его донные камни постукивали друг о друга, что-то рассказывая, и Инман подумал, что они могли бы поведать ему о том, что здесь произошло, если бы он слушал достаточно долго. Но голоса изменились, стали неясными, и значение слов ускользало от него, как бы он ни старался их расшифровать. Затем он решил, что вообще не слышит никаких голосов, просто слова возникают в его голове, но даже тогда он не мог понять их смысла. Он был слишком опустошен, чтобы что-то чувствовать и понимать.

В его мешках не было еды, кроме нескольких грецких орехов, которые он нашел у сгоревшей хижины двумя днями раньше. На том месте ничего не осталось, кроме конуса закопченной земли, где стоял глиняный дымоход, и большого орехового дерева там, где когда-то было переднее крыльцо. Черная скорлупа лежала внутри маленьких гнезд в траве, выросшей вокруг ореховых оболочек, которые потом сгнили. Инман насобирал, сколько смог, орехов в мешок, но сразу есть не стал, так как чем больше он думал, тем больше приходил к выводу, что усилия, необходимые, чтобы их разбить, перевесили бы ту пользу, которую он мог получить, поскольку в каждом орехе ядро было не больше кончика его указательного пальца. И все же он не отказался от них, потому что считал, что, если отказываться от даров, которые дает тебе жизнь, тогда ты не достоин этой жизни. А еще он обнаружил, что ему нравится звук, с которым орехи стукались друг о дружку в мешке, когда он шел; этот звук был похож на сухой стук старых скелетов, висевших на деревьях.

Инман посмотрел на камень, где он оставил лечебные корешки. Сначала он хотел погрызть их, но потом передумал и бросил в ручей. Достав один грецкий орех из мешка, он и его бросил в ручей; тот упал туда с таким звуком, с каким испуганная лягушка плюхается в воду. Инман оставил другие орехи в мешке, так как решил не есть ничего, пока не найдет Аду. Если она не примет его, он пойдет дальше, поднимется по горе наверх и посмотрит, не откроются ли для него ворота в Блестящих скалах, как рассказывала женщина со змеями на щеках, которая утверждала, что они должны раскрыться перед тем, кто постился и кто опустошен. Инман не мог придумать ни одной причины, чтобы удержать себя от этого. Он сомневался, что в целом мире есть хоть один человек, более опустошенный, чем он сейчас. Он просто выйдет из этого мира и отправится в ту счастливую долину, о которой рассказывала индианка.

Инман наломал веток, развел большой костер на углях старого костра. Затем закатил в него два больших камня для тепла. Он долго лежал, завернувшись в одеяла, ногами к огню и размышлял о двух тропах, отходящих от развилки.

На рассвете следующего дня Инман и не думал, что снова будет спать на холодной земле. Он предполагал, что, оказавшись дома, порвет с прошлой жизнью и начнет новую, станет другим во всех отношениях: в своих жизненных планах, во взглядах на жизнь и даже в манере ходить или стоять. Утром он решил, что до наступления ночи он обязательно должен объясниться с Адой и получить какой-то ответ: «да», «нет» или «может быть». Он проигрывал эту сцену в уме в течение многих дней, когда шел и когда лежал в ожидании сна, во время каждой ночевки по пути домой. Он пойдет устало по дороге, ведущей в долину Блэка. Ему хотелось, чтобы все, что он пережил, отражалось на его лице и во всем его облике, но так, чтобы он выглядел героически. Он будет умытым и в чистой одежде. Ада выйдет на крыльцо просто по своим делам. Она будет в красивом платье. Увидит его и, конечно, сразу узнает. Она побежит к нему, приподнимая юбки, когда будет сбегать по ступеням, бросится через двор, через калитку, сверкая нижними юбками, и, прежде чем калитка захлопнется, они заключат друг друга в объятия. Он мысленно представлял эту встречу снова и снова, пока ему не стало казаться, что иначе и быть не может, разве только он будет убит по дороге к дому.

Эта воображаемая сцена возвращения домой вселяла надежду в его сердце, когда незадолго до полудня он подошел к дороге, ведущей в долину Блэка. Со своей стороны он сделал все, чтобы эта сцена осуществилась так, как он воображал, — он был усталый, но умытый и в чистой одежде. Накануне, понимая, что выглядит грубее, чем самый захудалый погонщик мулов, Инман остановился у ручья, чтобы вымыться и постирать одежду. Погода была слишком холодная для этого, но он соорудил костер из хвороста, а потом подбрасывал в него еще и еще сухих веток, пока огонь не поднялся почти до плеч. Он нагрел котелок воды почти до кипения, развернул кусок мыла, завернутый в оберточную бумагу, темный и скользкий от сала. Он лил воду на одежду, тер ее мылом, мял и хлестал о камни, а потом полоскал в ручье. Затем развесил одежду на ветках у костра и принялся за себя. Мыло было коричневое, с песком, оно содержало очень много щелочи, так что мыться им было почти все равно что сдирать с себя кожу. Инман нагрел еще котелок и мылся водой такой горячей, какую только мог вытерпеть, и тер себя мылом, пока кожа у него не побагровела. Затем он занялся лицом и головой. Он оброс новой бородой с тех пор, как брился в последний раз. Наверняка из него вышел бы скверный цирюльник, даже если бы у него были ножницы и зеркало. А не имея ничего, кроме ножа и отражения в заводи у берега ручья, вряд ли удастся ровно подстричься. Лучшее, что он мог сделать, — это нагреть как можно больше воды, намылить и прополоскать волосы, пригладить их пальцами и постараться уложить так, чтобы они не торчали.

Закончив мыться, Инман закутался в одеяла и сел у костра; так он и провел остаток дня, голый, но чистый. Он спал нагишом, завернувшись в одеяла, в то время как его одежда сушилась над костром. Ночью пошел было снег, но вскоре прекратился. Когда утром Инман оделся, его одежда по крайней мере пахла щелочным мылом, речной водой и дымом костра больше, чем потом.