Елизавета Федоровна - Дмитрий Борисович Гришин

страдал ужасно, боли охватывали его спазмами и повторялись почти каждые четверть часа. От высокой температуры он бредил и днем и ночью, садился в постели, а от движения тотчас же начиналась боль. Спать он почти не мог, плакать тоже, только стонал и говорил: “Господи, помилуй”. Я с трудом оставался в комнате, но должен был сменять Аликс при нем, потому что она, понятно, уставала, проводя целые дни у его кровати. Она лучше меня выдерживала это испытание, пока Алексею было плохо». Заявив, что медицина бессильна, врачи сдались. Цесаревича причастили, готовя к отходу в вечность, но даже тогда Александра Федоровна не теряла надежды и уповала на чудо. И чудо свершилось!

О происходившем тогда в Спале Елизавета Федоровна подробно узнала от приехавшей в Москву сестры Ирены, которая стала свидетельницей драматических событий. Обычно сдержанная принцесса не могла без волнения рассказывать о том, как Аликс дни и ночи напролет не отходила от сына, делала ему перевязки, меняла компрессы, обнимала его, успокаивала. Великая княгиня решила немедленно помчаться на помощь. «Я жажду помочь вам всем, – написала она царским дочерям, – зная, что бедный мальчик страдает, а дорогая мама так волнуется и устает, хотя Бог, конечно, всегда особо дает силы, чтобы выстоять в такое время, когда Он посылает нам скорби». Но Ирена успокоила, обещав на обратном пути заехать к Александре и оказать ей поддержку, а кроме того, сказала, что кризис у Алексея миновал, что ему неожиданно стало лучше и его родители не сомневаются в благополучном исходе. Знала ли она, откуда взялась эта уверенность и отчего так просияло лицо Аликс в самый тяжелый момент, знала ли о полученной в Спале телеграмме со словами: «Маленький будет жить» – и о том, кто прислал ее из далекой Сибири? Произнесла ли уже знакомое Елизавете имя – Григорий Распутин?

И вот сейчас, в Костроме придворные перешептывались о самостоятельном приезде в город этого «загадочного мужика», который, смешавшись с толпой, взирал на Царскую семью. Великая княгиня не хотела ничего слышать ни про «сибирского старца», ни про его «чудодейственные молитвы», но Аликс действительно выглядела лучше, а цесаревич, хоть и не мог пока передвигаться без посторонней помощи, своим видом не вызывал опасений. Также было и в Москве, куда затем переместились торжества и где Елизавета Федоровна принимала Венценосных родственников. Вместе с ними она шла от Красного крыльца в Успенский собор под звон колоколов и несмолкаемые приветствия. Императрица отвечала народу поклонами (выход состоялся в день ее рождения), Алексея нес на руках приставленный к нему боцман, следом шествовали прекрасные великие княжны. Другие члены Династии, придворные и пышная свита создавали яркую картину апофеоза праздника, ставшего триумфом Российской империи, ее прошлого и настоящего, ее силы и национального духа.

После таких событий Елизавета Федоровна решила отправиться в очередное паломничество. Хотелось душевно отдохнуть, поблагодарить Всевышнего и найти поддержку, а поездки по святым местам всегда действовали как нельзя более благотворно, укрепляюще. Где только она не побывала за последнее время, где только не молилась! Конечно, это требовало немалых сил, физического напряжения, но и результат был неоценимым. Особенно впечатляет большое паломничество, совершенное вместе с Валентиной Гордеевой и тремя сестрами обители в августе 1912 года. За двадцать дней Великая княгиня посетила Корнилиев-Комельский и Павло-Обнорский монастыри в Вологодской губернии, Псков, Спасо-Елеазаровскую пустынь, Мирожский и Ивановский женский монастыри, Киев с его соборами, Печерской лаврой, Фроловским и Покровским монастырями (в последнем молилась над могилой основательницы, Великой княгини Александры Петровны), Почаевскую лавру и ее скит, Никоновский монастырь близ города Кременец, Афанасьевскую Лубенскую обитель в Полтавской губернии, Свято-Троицкий монастырь в Белгороде.

Помимо прочих возможностей такой график помогал хотя бы частично избегать лишней суеты и ненужных церемоний, обычно оказываемых Августейшей паломнице – почетного воинского караула с оркестром, государственных флагов на зданиях, усыпанной цветами дорожки. Кроме того, Елизавета Федоровна никого не хотела стеснять и была готова в любой момент отказаться от поездки, если таковая грозила кому-то неудобствами. «Как-то она была в церкви, – вспоминал Михаил Нестеров, – о чем-то говорила со мной, как появился прямо из Овруча Щусев. Стали говорить о предстоящих торжествах. Щусев осведомился, предполагает ли Великая княгиня быть на них. Она отвечала, что еще не решила. Она слышала, что наплыв паломников будет так велик, что не хватит для всех помещения. “Ну, Ваше Высочество, вы только скажите – мы выгоним монахов из их келий и устроим вас шикарно”. Сказано это было с бесподобной хвастливой наивностью человека властвующего… Но не успел наш Алексей Викторович и окончить этих слов, как щеки Великой княгини стали алыми, глаза сверкнули… Она, постоянно сдержанная, ласковая, резко сказала, что если еще колебалась, ехать или не ехать, то сейчас колебаний нет. В Овруче она не будет. Она не хочет, чтобы ради нее выгоняли кого-либо из келий, что комфорт она знает с детства, жизнь во дворце знает… Говорила Великая княгиня быстро, горячо, не переводя дух. Она не могла скрыть своего возмущения. Щусев плохо понимал, почему Великая княгиня так волнуется. Он что-то бормотал, он хотел только… Но гнев уже прошел. Разговор был кончен в обычных мягких тонах. В Обруч Великая княгиня тогда не поехала».

Теперь она собиралась осуществить свою давнюю мечту – побывать на Соловках. В древний монастырь, основанный в XV веке святыми монахами Германом, Савватием и Зосимой, Елизавета Федоровна отправилась в сопровождении Валентины Гордеевой, двух сестер Марфо-Мариинской обители, егермейстера Высочайшего двора А. А. Зурова (придворный протокол продолжал соблюдаться) и князя Феликса Юсупова-младшего, которого она позвала по собственной инициативе.

Сын ее близкой подруги Зинаиды и бывшего адъютанта мужа, Феликса-старшего, 23-летний князь был фигурой неоднозначной и весьма колоритной. Представитель знатной и богатейшей фамилии России, он вырос в обстановке безумной роскоши и неограниченных возможностей. Больше всего юного аристократа привлекали теннис, книги Оскара Уайльда и английский образ жизни, понимаемый в первую очередь как праздность и утонченный эгоцентризм. Мать не чаяла в нем души, а после того как погиб на дуэли ее старший сын Николай, воспринимала «Фелюшу» единственным светом в окошке. Елизавета Федоровна питала к Феликсу почти родственную привязанность – мальчиком он рос у нее на глазах, давно дружил с ее племянником Дмитрием и, повзрослев, недолго принимал участие в благотворительных делах. «Больные со слезами благодарили меня за мои пустяковые подачки, – вспоминал Ф. Ф. Юсупов, – хоть, в сущности, благодарить их должен был я, ибо их невольное благодеяние было для меня много больше. И я завидовал докторам и сиделкам, и в самом деле приносившим им помощь. Я был безмерно благодарен Великой княгине за то, что поняла мое отчаяние и умела направить меня к новой жизни». Кратковременное «просветление» прошло у Феликса с началом учебы в Оксфорде и сопутствовавшим