Ловушка. Форс-мажор - Андрей Константинов

– Пока нет. Этот этап в моей биографии, похоже, еще впереди, – отчего-то на полном серьезе ответила Полина. – А вообще, слышал, наверное, что, если зайца долго бить, можно научить курить.

– И кто ж это тебя бьет-то? Надеюсь, не Ладонин?

– Жизнь меня бьет, Паша. Банальная, можно даже сказать, дебильная фраза, но – увы. Точнее не скажешь.

– Да брось ты, Полин! Уж кому-кому, а тебе на что жаловаться?… Выпустят скоро твоего благоверного, и все у вас покатится по-прежнему. Смотаетесь вдвоем в какой-нибудь Сингапур или Гондурас, снимете стресс, вернетесь загорелые, помолодевшие. И вперед – к новым вершинам. И то сказать: пора вам за серьезные темы браться. А то как-то неудобно получается: открываю свежий рейтинг Forbes, мучительно листаю – Ладонина снова нет… Ладно-ладно, не смотри на меня так… Шучу я… Юмор у меня такой. Знаю, что дурацкий, и все равно ничего не могу с собой поделать… И вообще, знаешь, Полин, по мне, так пусть лучше уж жизнь бьет, нежели просто игнорирует или ноги о тебя вытирает. Помнишь, как нас Нестеров учил: лучше жить экстримом, чем экстерном.

– А ты здорово изменился, Паша, – чуть дрогнувшим голосом произнесла Ольховская, внимательно вглядываясь, – Я за всеми нашими заморочками как-то сразу и не сообразила, а теперь вот вижу. Окреп, возмужал, сделался рассудителен. Что, кстати сказать, далеко не всем, но конкретно тебе – идет. Опять же держишься спокойно, уверенно. Прямо зависть берет.

– Полинка, перестань меня рентгенить своими глазищами! Ни фига я не изменился. Да и с чего бы вдруг? Все такой же мрачный и угрюмый сволочуга. Не веришь – спроси у Лямки.

«Не верю, – подумалось в эту секунду Ольховской. – Вот только интересоваться этим, похоже, теперь следует вовсе не у Лямки, а у рыжеволосой девочки Кати из загадочного Управления „Р“».

– Слушай, Паш, – решилась наконец Полина. – А поехали ко мне? Вот прямо сейчас. Мы ведь с тобой уже сотню с хвостиком лет просто так не сидели на кухне. Не пили, не курили, не трепались за жизнь и прочие подобные благоглупости.

– Так ведь меня дома Иван ждет. С ужином, все дела, – опешил Козырев, будучи совершенно неподготовленным к такого рода предложению.

– И что такого? Сам поест, не маленький. В конце концов, если станет скучно, пусть соседку твою пригласит. Сам же рассказывал, как они вчера с ней зажигали. А ты все равно хотел пива попить. Так какая тебе, собственно, разница, где именно? – торопливо сыпала аргументами Ольховская.

– Поздно уже, Полин. Давай как-нибудь в следующий раз.

– Да ничего не поздно! Детское время!.. Паш, буквально на пару часов, до мостов. А потом я организую тебе служебную развозку с доставкой до самого подъезда. Ну как, поедем?… Ах да, клятвенно обещаю, что приставать к тебе с непристойными предложениями не буду, – озвучивая последний довод, Ольховская, тем не менее, была не вполне уверена, что действительно сдержит обещание.

– А как же твоя охрана? Она что, так и попрется за нами?

– Да и шут-то с ней, пусть прется.

– А у тебя не будет потом неприятностей, если Игорь узнает, что я гостил у тебя в столь поздний час?

– Паш, согласись, что это уже не твои, а исключительно мои проблемы. Да и не станет Сева ничего докладывать. В этом плане на него всегда можно положиться.

Уточняющие козыревские вопросы организационного характера недвусмысленно указывали, что он все-таки склоняется к тому, чтобы принять предложение Ольховской. Но тут в соответствии с законом жанра «мыльной оперы» у Паши засигналил мобильник, и худшие опасения Полины немедленно подтвердились.

– Да, Катюш… Ага, привет еще раз. Освободилась?… Что, все еще?… Ну, знаешь, в таком разе твой шеф никакой не капитан Смолетт, а самый натуральный Себастьян Негоро. Нельзя же так издеваться над людьми!.. Нет, вот только-только посадили на поезд… Ну да, а куда же еще? Там Лямка в гордом одиночестве, я ему наряд на кухню закатал… Хорошо… Не можно, а нужно… Я говорю: будешь заканчивать, обязательно позвони… Перестань, всё удобно… Давай, жду звонка…

Паша убрал трубку и виновато посмотрел на Ольховскую.

– Полин, извини ради бога, но тут такая фигня нарисовалась… Короче, под самый вечер Смолов загрузил Катьку срочной работой, и она, прикинь, до сих пор у себя в «конторе» парится. В общем, надо будет ее встретить, проводить. Сама знаешь, сколько ныне разной гопоты по ночам расхаживает и приключений на жопу ищет.

– Понимаю, – печально кивнула та.

– Давай как-нибудь в следующий раз посидим-покурим-потанцуем, а? Но это уже точно. Безо всяких форсов и мажоров. Лады?

– Лады, – машинально подтвердила Полина. – Да, а как же Лямка с ужином?

– «Сам поест, не маленький», – процитировал ее недавний пост Козырев, не сдержав довольной улыбки.

И вот эта самая его улыбка и довершила дело. Ольховская, не прощаясь, села в машину, втопила по газам и, чудом избежав столкновения с законопослушным троллейбусом, вырулила на площадь. При этом никак не ожидавшего от нее эдакой прыти, а потому наблюдавшего сей маневр сугубо со стороны охранника Севу едва не прихватил инфаркт.

Ну да всё обошлось. Буквально через три минуты Полина припарковалась у первого попавшегося на глаза кабачка. Через семь – опростала первую рюмку. Через двадцать – попросила боя сменить опустевший графинчик. А еще через «час десять» все тот же Сева, бережно загрузив окончательно впавшее в пьяный астрал тело хозяйки в «Тахо», аккуратно повез его в родные пенаты. Сева не был ни тонким психологом, ни глубоким въедливым аналитиком, притом что природа с лихвой наградила его целым ворохом иных, не менее полезных качеств. Но даже и ему сейчас не составило особого труда сообразить, что причиной редкого, но меткого срыва Полины Валерьевны с катушек стал тот самый парень из ментовки, с которым хозяйка сначала мотанулась в больницу к Санычу, а от него, за каким-то неведомым фигом, на вокзал.

А вот далее «соображалка» Севы решительно стопорилась. Поскольку в сравнении с хозяином, сиречь с Ладониным, парень по всем статьям максимум тянул на белую лабораторную мышь, Сева попытался было найти разумное объяснение увиденному, но ничего, кроме «все бабы дуры», на ум не шло. С тем и смирился.

Помнится, кто-то из людей вдумчивых однажды задался вопросом: «Это ж сколько нужно за день согрешить, чтобы ночью уснуть сном праведника?» Золотые, надо сказать, слова. Видимо, по этой самой причине закоренелому грешнику, на коем, что называется, клейма ставить негде, Санычу этой ночью и не спалось. Фактически полная неподвижность с до сей поры пока туманными перспективами восстановления не давала ему ни малейшего шанса согрешить. И это при том, что в сложившейся ситуации грешить следовало срочно и не по-детски жестко. Ибо обстановка во вверенном ему подразделении, вернее, в сегменте его подразделения безопасности уже давно не была близка к критической – она таковой являлась.

Все это время, буквально с первой минуты выхода из состояния анабиоза, Санычу было беспрерывно и невыносимо тошно, муторно и стыдно. Тошно и муторно – от своего убого-инвалидного положения. А стыдно – от того, что обделался дважды: по-большому и по-маленькому.

По-большому – когда проморгал двурушничество компьютерщика, позволив тем самым сдетонировать свалившимся на фирму (но в первую очередь на Игоря) напастям. А по-маленькому – буквально несколько часов назад, когда, уже будучи не в силах сдерживаться, нажал на кнопку вызова санитара, намереваясь попросить судно. Санитар, как нетрудно догадаться, явился незамедлительно. Им оказалось миловидное брюнетистое существо лет двадцати, с рвущим халатик бюстом, осиной талией и модельно-запредельными ножками. Едва глянув на нее, Саныч сразу понял, что лучше уж он сходит под себя, нежели обратится с подобной просьбой к сей лолите. Сама мысль о том, что, выслушав и снисходительно улыбнувшись в ответ, она брезгливо возьмется своими наманикюренными пальчиками за алюминиевый бортик сего интимного предмета и примется втискивать под его голые ягодицы, приводила Саныча в состояние шока. Посему он всего лишь попросил у сестрички мобильник и, когда та вышла из палаты, набрал своих и устроил им такой «полет валькирий», что уже через двадцать минут на боевое ночное дежурство заступил нейтрально-приемлемый медбрат. Правда, простыню под Санычем к тому времени все равно пришлось менять.

Самое паскудное, что четкого плана действий по адекватной ответке врагу у Саныча не было. Не было в том числе и потому, что враг до сих не был определен, а сам себя, по вполне понятным причинам, персонифицировать не спешил. Казалось бы, сегодняшний допрос Олейника должен был внести элемент ясности в общую неясную картину – дескать, расслабьтесь, ребята, работает ФСБ. Вот только есть «но»! И не одно!

Слишком уж изящная разыгрывалась комбинация. Чересчур запутанная, много- и разноходовая. К чему такие сложности, если ФСБ умеет действовать гораздо проще и при этом на порядок эффективнее? Ведь, как ни крути, основная цель – это явно Ладонин. И цель вроде как достигнута – Игоря «приземлили». Тогда на кой черт устроили весь этот беспредел на Пулковском шоссе? Зачем была нужна попытка ликвидации, если его, Саныча, вполне можно было прицепить вагончиком к головному паровозу, Ладонину? Прицепить, если не по этой, явно левацкой, эрмитажной посудине, то по другим, куда как более серьезным моментам?