Изгнанники - Артур Конан Дойл

— Ах!

— Мы с вами умрем у столба. Ее отдадут псу, только что выбежавшему от нас.

— Адель! Адель! Что мне делать?

Де Катина в безысходном отчаянии рвал на себе волосы.

— Не бойся, Амори, не бойся; у меня хватит решимости. Смерть так желанна, если за гробом нас ждет вечный союз.

— Молодой вождь заступался за вас; он говорил, что Гитчи-Маниту великий поразил вас безумием; это ясно следует из поступка — приплыть добровольно к пироге. И гнев духа падет на племя, если вас приведут к столбу. Но метис доказывал, что у бледнолицых любовь часто походит на безумие и что она-то и побудила вас решиться на этот шаг. Тогда приговорили вас к смерти, а ее в вигвам метиса, так как он предводительствовал боевым отрядом. К Онеге сердца их жестоки, и они казнят меня сосновыми лучинками.

Де Катина прошептал молитву всевышнему с просьбой ниспослать ему мужество встретить смерть, как подобает воину и дворянину.

— Когда назначена казнь? — спросил он.

— Теперь, Сейчас. Они пошли все подготовить. Но у вас есть еще время, так как меня казнят первой.

— Амори, Амори, нельзя ли нам умереть вместе, сейчас? — крикнула Адель, обнимая мужа. — Если это грех, то бог, наверно, простит его нам. Уйдем отсюда, любимый мой. Покинем этих кошмарных людей, этот жестокий свет. Уйдем туда, где мы обретем покой…

Глаза индеанки заблестели от удовольствия.

— Хорошо сказано, Белая Лилия, — крикнула она. — Зачем ждать, когда они схватят вас. Взгляни: блеск их огней уже отражается на стволах деревьев. Если вы умрете от своей собственной руки, они лишатся зрелища, а предводитель их — невесты. И в конце концов вы будете победителями, а они побежденными. Ты верно сказала, Белая Лилия. Это единственный выход для вас.

— Но как этого добиться?

Онега пристально взглянула на двух воинов, стоявших на страже у входной двери хижины. Они стояли отвернувшись, поглощенные происходившими ужасными приготовлениями. Потом она поспешно порылась в складках своего платья и вытащила оттуда маленький пистолет с двумя медными дулами и собачками в виде крылатых драконов. Это была изящная игрушка, украшенная резьбой и насечкой, — произведение искусства какого-нибудь парижского оружейника. Де ла Ну купил ее за изящество во время своего пребывания в Квебеке, но при случае она могла пригодиться, так как оба ствола были заряжены.

— Я хотела воспользоваться им сама, — прошептала Онега, всовывая пистолет в руку де Катина. — Но теперь я хочу показать им, что «сумею умереть, как подобает женщине из племени онондаго и что я достойна крови их вождей, бегущей по моим жилам. Возьмите. Клянусь, мне он, пожалуй, был нужен только затем, чтобы всадить обе пули в сердце этого метиса.

Трепет радости охватил де Катина, когда пальцы его стиснули пистолет. Вот он ключ, могущий отворить врата вечного мира. Адель прижалась щекой к его плечу и засмеялась от того же чувства.

— Ты простишь меня, дорогая? — шепнул он.

— Простить тебя? Благословляю тебя и люблю всем сердцем и душой. Обними меня крепче, мой милый, и помолимся в последний раз.

Они упали на колени. В эту минуту в вигвам вошли три воина и сказали своей соотечественнице несколько отрывистых слов. Ты встала, улыбаясь.

— Меня ждут, — произнесла она как-то торжественно. — Белая Лилия и вы, месье, увидите, вынесу ли я все с достоинством, подобающим моему положению. Прощайте и помните Онегу.

Она снова улыбнулась и вышла из хижины среди воинов быстрой и твердой походкой королевы, направляющейся к трону.

— Теперь, Амори… — шепнула Адель, закрывая глаза, и еще крепче прижалась к нему.

Он поднял пистолет, но вдруг уронил его и, стоя на коленях, смотрел расширенными глазами на дерево, раскинувшее ветви перед дверью хижины.

То была столетняя корявая береза: береста на ней висела клочьями, а ствол был покрыт мхом и грибками плесени. Футах в десяти от земли ствол делился надвое; внезапно, в образовавшемся таким образом отверстии, появилась большущая, страстно жестикулирующая рука. Через минуту она исчезла с глаз изумленно смотревших на нее пленников и вместо руки появилась голова, отрицательно качавшая из стороны в сторону. Невозможно было не узнать этого темно-красного сморщенного лица, этих больших щетинистых бровей и маленьких сверкающих глазок. То был капитан Эфраим Саведж.

Пленники все еще не могли прийти в себя от изумления, когда внезапно из глубины леса раздался пронзительный свист и мгновенно все деревья, кусты и заросли заискрились пламенем, окутались дымом, и целый град пуль с оглушительным треском посыпался на кричавших дикарей. Ирокезские часовые увлеклись кровожадным желанием посмотреть на смерть пленников, а между тем канадцы, осторожно напав на них, заключили лагерь ирокезов в кольцо огня. Индейцы метались из стороны в сторону, всюду встречая смерть, пока не нашли в этом кольце лазейку. Устремившись в свободный пролет, словно овцы сквозь пролом плетня, они бежали как бешеные по лесу; пули врагов, не переставая, свистели у самых их ушей, пока сигнал отбоя не остановил преследователей.

Но один из дикарей решил, прежде чем бежать, закончить задуманное дело. Фламандский Метис предпочел мщение безопасности. Кинувшись к Онеге, он разрубил ей голову томагавком, а затем с боевым кличем, размахивая окровавленным топором, бросился к хижине пленников, все еще продолжавших стоять на коленях. Де Катина заметил метиса, и злобная радость блеснула в его глазах. Он вскочил с колен, чтобы встретить негодяя, и при приближении метиса пустил ему в лоб оба заряда из поднятого с земли пистолета. Еще минута — и канадцы были у хижины, а пленники почувствовали горячие пожатия дружеских рук; увидев же улыбающиеся лица Амоса Грина, Савэджа и дю Лю, поняли, что желанный мир наконец наступил для них.

Так беглецы закончили свое путешествие. Зиму они мирно провели в форте С. — Луи, а летом, когда ирокезы перенесли военные действия на верховья реки Св. Лаврентия, путешественники отправились в английские провинции, спустившись по реке Гудзон до Нью-Йорка, где их ожидал радушный прием семьи Амоса Грина. Дружба между Амосом и де Катина так упрочилась, что они сделались компаньонами по торговле мехами, и имя француза стало так же известно в горах Мона и на склонах Аллеганов, как в былое время в салонах и коридорах Версаля. Впоследствии де Катина построил себе дом на о. Стейтене, где поселилась масса его единоверцев, и употреблял большую часть своих доходов на помощь неимущим собратьям-гугенотам. Амос Грин женился на голландской девушке из Шенсктади. Адель очень подружилась с ней, так что этот брак еще теснее скрепил узы любви, связывавшие обе эти семьи. Что касается капитана Эфраима Савэджа, то он благополучно вернулся в свой возлюбленный Бостон и осуществил заветную мечту, построив хорошенький домик на возвышенности в северной части города, откуда ему были видны корабли и на реке и на заливе. Тут он жил, уважаемый согражданами, выбравшими его членом городского совета. Они же назначили его командиром прекрасного корабля, когда сэр Вильям Финс напал на Квебек и убедился в невозможности изгнать старого де Фронтенака из его логова.. Так, среди всеобщего почета, старый моряк прожил много лет и в следующем столетии его тускнеющий старческий взор мог уже увидеть возраставшее величие родной страны.