Серенада для Нади. Забытая трагедия Второй мировой - Омер Зюльфю Ливанели

Но когда я тоже стала взрослой, наши отношения начали меняться. Теперь я в открытую с ним спорила, критиковала его взгляды и жизненную позицию. Я видела, что развиваюсь благодаря книгам и в противовес его физическому превосходству могу противопоставить свой интеллект. С этим брат не был готов мириться, отношения между нами становились все более натянутыми, а затем и вовсе оборвались.

А если люди не видят друг друга долгие годы, между ними не остается общих тем и точек соприкосновения, будь они даже братом и сестрой.

Мы шли по узкой набережной военного городка, испытывая неловкость, как два незнакомца.

– Родители знают? – спросил он.

– О чем знают?

– О том, что произошло в университете.

– Да.

– Что они сказали?

– Они доверяют мне, поэтому поняли, что все ложь.

– Совсем не рассердились?

– А на что тут сердиться? Человек не виноват, что стал жертвой клеветы.

– А про то, что тебя выгнали из университета, знают?

– Еще нет. Я сказала, что взяла отпуск, завтра расскажу.

– Ох, Майя, ох!

– Что такое?

– Я тебя предупреждал, сказал, чтобы ты держалась подальше от этих дел, помнишь?

– Конечно помню.

– Но ты не прислушалась и продолжила копать. Ты же не думаешь, в самом деле, что эти публикации или твое увольнение – простая случайность.

– Что ты имеешь в виду? Все это со мной случилось из-за того, что я стала раскапывать трагедию «Струмы»?

– Даже не сомневайся. У всего есть подоплека. Никакое правительство не позволит действовать против своих интересов.

– «Струма» – это общая вина правительств Англии, России, Турции, Германии и Румынии.

– Даже если ты права, эти государства никогда не позволят тебе раскрыть правду.

– Только Германия признала свою вину и попросила прощения. На нее все и свалили. Но к преступлениям причастно еще множество других государств.

– Слушай, Майя. Как бы то ни было, ты моя сестра. Поэтому я делаю все, чтобы тебя защитить. Но прошу тебя, остановись. Ты не сможешь бороться с государством, ни у кого на это не хватит сил.

– Не существует никакого «государства». Есть забравшиеся наверх пастухи, которые считают, что они государство, и решают, кому жить, а кому умереть.

– Замолчи, Майя. Это опасные, анархистские мысли. Человеческое общество не может жить без государственной власти. Ты видела страну без правительства? Все, от самых примитивных племен до крупнейших стран, нуждаются в таких пастухах.

– Я имею право с этим не соглашаться.

– Бакунин, Кропоткин и иже с ними остались в прошлом, это примитивные идеи, утопия. Посмотри вокруг. Как все организовано и работает как часы! Этого можно добиться только одним путем – через власть. Если в военном городке не станет иерархии и послушания, если всех предоставить самим себе, только представь, что случится.

– Я не против дисциплины как таковой, – перебила я его. – В обществе должна быть дисциплина. Но дисциплина пастухов приносит больше вреда, чем пользы. Почему обязательно нужны насилие, иерархия? Где же самоорганизация, способность договариваться?

– Ты увлеклась очень опасными идеями. Даже твои недавние беды не вправили тебе мозги. Это тот еврей-коммунист тебя научил?

– Какой еврей-коммунист?

– Вагнер!

Я рассмеялась.

– Что смешного?

– Он и не коммунист, и не еврей. Раз в той папке у тебя на столе столько ошибок, значит, плохи дела в нашем государстве.

– Разумеется, я знаю, что он не еврей. Так, к слову пришлось. Те профессора в большинстве своем были евреями.

– Даже жена у него была еврейка. Ну и что такого?

– Ты, конечно, не подозреваешь об опасности, которую представляет для нашей страны Израиль, о его связях с курдскими боевиками в Северном Ираке. Ничего ты не знаешь, ни о сионизме, ни о международной политике, ни о чем.

– Послушай, Недждет. Это ты кое о чем не подозреваешь. Макс не был ни евреем, ни коммунистом. Он лишь был противником немецкого фашизма. А его жена не была сионисткой. Она вообще умерла раньше, чем появился Израиль. Если ты не отличаешь евреев от израильского государства, а сионизм от иудаизма, то вас не тому учили столько лет.

Не перешла ли я черту? У него на виске запульсировала вена. Но я не стала обращать внимания:

– Мамина мама была еврейкой?

– Нет, это тут при чем?

– А коммунисткой?

– Нет!

– Она была мусульманкой и тюрчанкой, не так ли? Как и ее семья.

– Ну да, я же сам тебе это рассказал.

– Верно, спасибо, что рассказал, но у меня есть вопрос. Турецкое государство этих людей тоже отправило на смерть. Заткнуло уши, пока они кричали в заколоченных вагонах. Смотрело, как они совершают самоубийства, как их затем расстреливают. Так почему они так поступили со своими кровными братьями? У тебя есть ответ?

Он пробормотал что-то про «такие времена», но было видно, что он смутился.

Родители и Ойя с идиллическим видом ели фрукты за столом. Время от времени они поглядывали на нас и наверняка думали, что брат с сестрой, гуляющие поодаль на морском берегу, тепло беседуют, воссоединившись после долгой разлуки. Они видели, как медленно шагают высокий крупный мужчина в спортивном, но одновременно строгом костюме, а рядом с ним женщина, ростом ему по плечо, одетая нарядно, но как будто небрежно для такого высокоорганизованного места. Иногда эти двое оборачивались и смотрели на людей, с которыми недавно обедали, и их вид, наверное, производил на прохожих приятное впечатление.

– Не надо мне ничего рассказывать, – продолжила я. – Лучше бы ты рассказал бабушке, почему ее родители и братья должны были умереть. Так было бы логичней. К счастью, у дедушки Али было доброе сердце, и он спас Майю. Иначе нас с тобой бы не было. Дедушка Али был военным, как и ты. У него не было высокого звания, он был простым солдатом. Но им я горжусь, а моим высокопоставленным братом – нет. Уж извини.

– В любом случае, будь начеку, – сказал он, давая понять, что это его последнее слово. – Неизвестно, что бы с тобой случилось, если бы я тебя не защитил. Но наступит момент, когда даже я не смогу тебе помочь. Будь осторожна.

– У меня есть идея, хочу об этом написать. Мне интересно, что ты думаешь, как военный.

– Рассказывай, – ответил Недждет резко.

– А что, если политическому лидеру, который хочет начать войну, например, Джорджу Бушу, поставить условие, что для начала войны ему нужно своими руками убить ребенка? Ведь все равно он подписывает смертный приговор тысячам детей – что, если для этого ему нужно будет убить одного? Разве так не лучше? Ведь они подписывают указы в теплых кабинетах, живут, не видя и капли