Несущие Свет. Противостояние - Дмитрий Воронин

Император вздохнул.

— Я не совсем понимаю тебя, жрец. План Блайта может осуществиться? Я хочу получить ответ.

— Может, — кивнул Борох. — И, вероятно, осуществится… в той или иной мере. Но я рекомендовал бы готовиться к неожиданностям. Как показывает практика, ничто не проходит так, как запланировано.

— Мне надоели намеки… — Император привстал, с силой стукнул по столу кулаком, рявкнул: — Мне наскучили твои рассуждения! Можешь сказать что-нибудь по-настоящему полезное, жрец? Если нет…

— Хорошо… — Борох отвел глаза в сторону. — Я считаю, что идею Блайта следует поддержать. И сделать так, чтобы арХорн пребывал в абсолютной уверенности, что если он не встретит наши полки в долине, то вся южная часть Инталии превратится в пепелище. Будет вырезано все живое, колодцы будут завалены трупами, будет сожжено все, что может гореть. Думаю, организовать подобного рода директивы несложно… а уж о том, чтобы они достигли нужных ушей, беспокоиться не стоит. Шпионы Ордена не зря получают свое золото.

Некоторое время оба молчали. Слова Бороха не нравились Императору — он понимал, что такой подход нарушает веками устоявшиеся правила ведения войн. Солдаты воюют с солдатами, и если где-то горят деревни… это неизбежные и печальные издержки, но никак не следствие прямого приказа. Дело смердов — работать на благо победителя, и нет мудрости в том, чтобы своими руками резать дойную корову.

Когда арХорн узнает о таких директивах… а он узнает, это лишь вопрос времени, то полки Инталии перекроют долину, даже если это будет означать риск потери столицы. Юрай, будь он проклят, прав. АрХорн поступит именно так, как требуется Империи…

Император мрачно посмотрел на жреца.

— Орденцы будут драться отчаянно… но ты ведь это понимаешь и так, верно? Значит, имеешь в запасе кое-что еще?

Борох неторопливо крутил тонкое кольцо на худом, узловатом пальце, словно бы ожидая, когда Император повторит вопрос. Унгарт ощущал, как поднимается в душе волна злобы: такое поведение уже перешагивало грань допустимого. Когда Властитель задает вопрос, на него следует отвечать. Немедленно.

В тот самый момент, когда бешенство уже готово было прорваться наружу, жрец заговорил снова:

— Инталия должна быть разбита. Я считаю, нам необходимо призвать демона. Быть может, даже не одного.

Император застыл на мгновение, затем медленно опустился обратно в кресло. В комнате на несколько долгих, томительно долгих минут повисла тишина.

— Я слышал, — почти шепотом произнес Унгарт, — что за использование заклинания вызова демона предусмотрена казнь. Независимо от ранга заклинателя. А также должны быть казнены все, кто в той или иной мере укрывает преступника. И, кажется, это соглашение подписано всеми, даже Братством. Там есть и ваша подпись, не так ли?

Разумеется, Император был прав. Заклинание «призыв», дозволяющее демону из мира Эмнаура явиться в мир живых, требовало жертвы. Не капель крови или жизненной силы мага, как остальные заклинания школы крови, но истинной жертвы. Кровавого заклания по меньшей мере трех десятков человек. Лучше — воинов в расцвете сил или детей. Это заклинание было запрещено всеми — и, когда находился все же маг, открывающий врата демону, на отступника объявлялась охота. И спасения не было… Несущие Свет, Алый Путь, Триумвират, Ночное Братство — все в равной мере стремились уничтожить подонка… ибо считалось, что вложенная в призыв сила может разрушить мир целиком, смешать его с хаосом царства Эмнаура. Никто не хотел такой судьбы — даже своим врагам. Поговаривали, что и Разлом произошел по причине, сходной с приходом демона, — хотя считалось также, что во времена Разлома магия крови была еще не известна.

За весь период после Разлома этих тварей в мир призывали всего четырежды. И каждый раз разрушения, причиненные демоном, были весьма впечатляющи. Страстью этих исчадий зла было уничтожение жизни — и не важно, были ли перед ним ощетинившиеся клинками солдаты, беспомощные женщины или малые дети. Не важно, были ли это «свои», или «чужие». Демон являлся в мир, дабы убивать. Он был смертен — но чудовищно силен, невероятно живуч и неизменно злобен.

Пергамент, на котором был записан договор о наказании за использование призыва, всегда нес на себе много подписей. Старшего Брата и верховного жреца Триумвирата. Святителя и всех Вершителей Ордена Несущих Свет. Императора и ректора Альянса Алого Пути. Время от времени на пергамент добавлялись новые подписи, время от времени его меняли из-за ветхости. Но закон соблюдался незыблемо.

— Да… — прошелестел голос Бороха. Он по-прежнему смотрел в сторону. — Да, наказание неизбежно. Но можно сделать так, что среди Триумвирата найдутся маги, готовые принести себя в жертву. Ради победы.

В помещении было темно. Крошечный язычок огня над масляной лампадой даже не пытался изображать источник света. Тьма, казалось, была густой и жирной, и даже солнечный луч, вероятно, не сумел бы заставить тени заплясать на стенах кельи.

Человек, находившийся здесь, никогда не видел каменных стен, не скользил взглядом по пятнам мха, затягивающим древние камни. Он приходил сюда не для того, чтобы глазеть по сторонам. Большинство тех, кому доводилось войти во тьму этой кельи — как и двух десятков ей подобных, — нуждались лишь в тишине, мягкой, обволакивающей тьме и крошечном огоньке лампады.

Огонек дрогнул, случайно поймав дыхание, и мужчина поспешно опустил голову. Он не боялся, что лампада погаснет и тьма захватит все без остатка. Он любил тьму — и потому, что того требовала его душа, и потому, что на этом настаивали учителя.

Если бы сейчас лампада вспыхнула ярко-ярко, она бы осветила молодого мужчину — лет тридцати, не более. Могучее телосложение скорее соответствовало воину, несколько шрамов свидетельствовали о том, что его жизнь временами была довольно бурной. Но знаток прежде всего бросил бы взгляд на руки мужчины — и с уверенностью заявил бы, что перед ним кто угодно, но только не бывалый рубака. Ладони были мягкими, чистыми, и если и несли на себе мозоли, то разве что от пера, а никак не от оружия.

Одет он был так же, как и многие его соратники, — простые холщовые штаны, расстегнутая кожаная безрукавка, оставляющая открытой могучую грудь. Простая, но достаточно прочная и в меру удобная обувь. Его можно было бы принять за серва или даже раба — в Гуране, как и в других государствах (кроме Кинтары, но у южан свои, особые порядки, ими никому не навязываемые), рабство не запрещалось, но и популярностью не пользовалось. А потому невольники в иных домах имелись. По сравнению с Кинтарой, где раб был не просто вещью, а мусором у ног свободного, в Гуране к ним относились скорее как к слугам, связанным пожизненными обязательствами. И наказание за убийство раба было таким же, как и за убийство свободного человека. Если только речь не шла о побеге… но там — не убийство, там — казнь. Это же совсем иное дело.