Империя. Роман об имперском Риме - Стивен Сейлор

Домициан положил конец глумлению. Вооруженные палками ликторы вторглись в толпу, лупцуя всех, кто не соблюдал приличия.

Корнелии предстояло самой пройти короткий путь от носилок до ямы. Она двинулась заплетающимся шагом. Держалась Корнелия скованно, словно испытывала сильную боль. Луций знал, что ее били, – какие же раны скрываются под черной столой?

Дойдя до ямы, она взглянула на лестницу, уходящую в склеп. Пошатнулась и дрогнула, как тростник на ветру. А затем обратила взор к небу и воздела руки.

– Веста! – вскричала она. – Ты знаешь, что я не предала тебя! Пока я служила в храме, не угасал твой священный огонь!

– Молчать! – гаркнул Домициан.

Корнелия опустила глаза и посмотрела в толпу, переводя взгляд с одного лица на другое.

– Цезарь говорит, я повинна в нечестии, но я всегда безукоризненно выполняла обряды Весты. И каждая победа правителя, каждый его триумф свидетельствуют о благосклонности богини.

Домициан подал знак ликтору, и тот направился к Корнелии. Если она не сойдет по лестнице добровольно, то ее принудят силой. Когда ликтор уже собрался схватить ее за руку, она повела плечом. Движение было легчайшим, но он отпрянул, как от удара.

– Корнелия не прикоснулась к палачу! – крикнула из толпы какая-то женщина. – Его отшвырнула рука богини!

– Посмотрите, как она спокойна, как достойно держится, – сказал другой человек.

С колотящимся сердцем Луций осмелился возвысить голос:

– Быть может, она невиновна, раз Веста не позволяет мужчине дотронуться до нее!

Заступничество не помогло. Толпа не вняла разрозненным протестам.

Корнелия ступила на лестницу и ухватилась за нее дрожащими руками. Сделала шаг, потом другой, и вот уже скрылась наполовину. Луцию понадобились все силы, чтобы не окликнуть ее. Она же, несмотря на его молчание, будто ощутила присутствие любимого. Остановившись, она повернула голову и посмотрела прямо на него.

И шевельнула губами, беззвучно произнеся слова, предназначенные только ему: «Прости меня».

Корнелия сошла ниже и вскоре скрылась из виду. Толпа издала дружный стон. Мужчины покачали головами и содрогнулись. Женщины пали на колени и заголосили.

Корнелия продолжала спускаться, что было видно по слабым колебаниям лестницы. Потом движение прекратилось. Ликторы шагнули вперед и вынули лестницу из ямы. Она оказалась длинной: видимо, склеп находился на глубине многих футов. Яму завалили большим плоским камнем. Сверху разбросали землю и принялись утрамбовывать ее колотушками, пока не выровняли так, что от ямы не осталось следа.

На место погребения вышла новая вирго максима и дрожащим голосом воззвала к Весте, прося богиню простить народ Рима за столь вопиющее поругание благочестия и вновь излить свою милость на город. Великий понтифик и его свита собрались в обратный путь. Катулл, ведомый мальчиком, ушел последним. Луцию померещилась улыбка на костистом лице советника.

Толпа постепенно разошлась, и вот остался только Луций. Он не отрывал взгляда от места, где прежде находилась яма. Смотреть было не на что, из недр не доносилось ни звука. Земля поглотила Корнелю. Однако он чувствовал, что она еще жива, еще дышит.

А почему жив он сам?

Ответ был ему известен. Луций спасся по капризу судьбы. Тот бог и господин мира, что всюду видел врагов и без причины казнил людей, без жалости наблюдая, как они тысячами гибнут на арене, поддался сентиментальному порыву. Эарин был единственным, к кому Домициан испытывал некое подобие любви, а Луций расплакался, когда евнух пел в черном зале. И только потому Домициан его пощадил.

Луция спасла слеза. Абсурдность ситуации только усугубила его отчаяние.

Он подумал о последних словах Корнелии: «Прости меня». Он цел и невредим, остался на воле. Связь с Корнелией не повлекла за собой никаких неприятных последствий для него лично. За что ее прощать? В реплике Корнелии не было смысла, однако он не сомневался, что все понял правильно: «Прости меня».

Что означали ее слова?

93 год от Р. Х.

Полулежа в тени своего сада жарким августовским днем, Луций размышлял о неожиданном повороте в собственной судьбе, которая за последние два года совершенно переменилась.

Наказание Корнелии обозначило нижнюю точку его существования. Жизнь утратила всякий смысл, вкус к ней улетучился. Ничто не радовало Пинария. Страдал ли он? Если да, то боль была не острой – напоминающей о том, что он еще жив, – а тупой, вкупе с опустошенностью складывающейся в подобие предвкушения смерти. Он напрочь лишился эмоций. Он не питал ненависти ни к миру, ни к его обитателям – он не чувствовал ничего.

Но все изменилось. Глубокое отчаяние осталось в прошлом. Он снова стал восприимчив к нехитрым радостям – ярким краскам и сладкому аромату садовых цветов, веселому пению птиц, жужжанию пчел, солнечному теплу на лице, прохладе в подставленных ветерку пальцах. Он снова жил, дышал полной грудью и не просто существовал, а переживал каждый миг во всей полноте. Он сознавал себя и принимал окружающее. Он достиг состояния такого умиротворения, о котором не мог и мечтать.

Новообретенным покоем он был обязан одному человеку: Учителю.

Как он жил до встречи с Учителем? Луций вспомнил частые многолетние визиты в жилище Эпафродита. Их основная причина заключалась в дружеских узах, связавших их маленькую компанию, но он искал и мудрости. Однако после смерти Корнелии остро ты Марциала перестали его забавлять, а преданность поэта императору стала для Луция невыносимой. Философия Эпиктета теперь казалась пресной и шаткой. Не грели его и письма Диона. Луций все реже приходил к Эпафродиту. Послания товарищей, на которые он не ответил, пылились кипой на кабинетном столе.

И все-таки Луций искал утешения и просветления даже на пике отчаяния. Отвернувшись от дружеского кружка, какое-то время он вникал в учения более эзотерического толка из тех, что доступны в Риме любознательному человеку. Их было великое множество; любой бытующий в империи культ в итоге обретал прозелитов в Риме. Сказал же как-то Эпафродит, что люди способны поверить в любую глупость, и тезис подтверждался поразительным обилием вероучений. Луций изучил даже презренный культ христиан, к которым примкнул его дядя Кезон, но не нашел его более интересным, чем остальные.

Он занимался и астрологией, поскольку очень многие возлагали на нее большие надежды, однако фатализм учения поверг его в еще пущее уныние. Астрологи утверждали, что все аспекты человеческой жизни предопределены силами, которые неизмеримо превосходят людские, и в колее предрешенной судьбы почти не остается свободы маневра. Какой смысл знать, что некий день обернется невзгодами, если ход событий не поколебать? Можно задобрить своенравное божество, но нельзя изменить влияние звезд – если оно действительно существует. И хотя мужи, много мудрее Луция, считали астрологию истинной наукой и постигали ее с великим усердием, он остался равнодушен к составленным по древним текстам картам и бесконечным таблицам, изобилующим эзотерическими символами. Он тяготился ощущением, что астрология – полное надувательство. Ее адепты, конечно, досконально изучили небеса и навострились весьма точно предсказывать перемещения небесных тел, но в остальном так называемая наука, уверенно определяющая влияние звезд на человеческое бытие, казалась Луцию чистой выдумкой, сводом вздорных идей, который составили люди, не больше других понимающие тайную механику вселенной.

Философия, экзотические религии, астрология – Луций был открыт всему, но так и не обрел ни смысла, ни просветления. Ничто не могло заполнить пустоту в сердцевине его существа.

Потом он встретился с Учителем, и все изменилось.

Это случилось в первую годовщину того дня, когда Корнелию похоронили заживо.

Луций давно страшился этого дня, который неизбежно приближался и занимал все его мысли. В то утро он рано встал. Аппетита не было. Надев простую тунику, он вышел из дома и часами бесцельно слонялся по городу, погруженный в воспоминания и ничего не видя вокруг. В конце концов он обнаружил, что стоит перед домом на Эсквилине, где столько раз за минувшие годы встречался с Корнелией. Через несколько дней после ее казни он продал дом быстро и почти за бесценок, решив, что ноги его там больше не будет. Теперь Луций стоял перед их с Корнелией убежищем, томясь желанием войти и вспомнить ее лицо, еще раз ощутить благоухание жасмина в том самом садике, где они предавались любви.

Дверь была открыта. Вышла мать с маленькой дочкой в сопровождении раба, державшего корзину для покупок. Чары рассеялись, и Луций побрел прочь.

Он неизбежно очутился у Коллинских ворот на том самом месте, с которого видел ее в последний раз, у входа в запечатанное подземелье. В руке у Луция была роза: символ не только любви, но и тайны. Он не помнил, откуда взялся цветок, – верно, купил по пути. Он столь неосмотрительно сжимал стебель, что шип вонзился в ладонь; Луций не чувствовал боли, но заметил кровь, стекающую с пальцев.