Женский хор - Мартин Винклер

— Шутите? Я его сто раз смотрела с отцом.

— Правда?

— Я знаю его наизусть! Меня зовут Иниго Монтойя! Ты убил моего отца! Приготовься умереть!.. Я не ответила на последнее письмо отца, а тут подумала, что нужно ему написать.

(Он приподнял бровь.)

— Вы снова разговариваете?

— Мы… возобновили контакт. По почте, несколько недель назад. В ближайшие дни он заедет в Турман.

— Вы встретитесь?

— Думаю, да…

— Сколько уже времени…

— Почти пять лет.

Он покачал головой и указал на экран компьютера:

— Хочешь, я дам тебе сегодня DVD с «Принцессой-невестой»?

Я нерешительно подошла к нему:

— Вы сейчас где?

— В самом начале. Принцесса потеряла Уэсли, любовь своей жизни, и отказывается выходить замуж за принца, которого не любит.

— Можно я посмотрю с вами? Пять минут…

— Как пожелаешь…

— Все эти секреты, которые нам доверяют, — это не слишком тяжкое бремя?

— Это тяжкое бремя только для тех, кто ими делится… Это их секреты, а не наши. Ты научишься слушать их как истории, а не как осязаемую реальность.

— Как это, «истории»?

— У тебя нет никакой возможности проверить, правда это или ложь. Если это секрет, то этого не знает никто, по определению. Однако он может быть и правдой, и ложью. И это неважно. Важна эмоция, которая сопровождает этот секрет. Так что не обязательно помнить его всю жизнь! Я, например, очень быстро забываю почти все секреты…

— Если вы их забываете… как вы можете использовать их позднее?

— Ты не имеешь права их использовать ни под каким предлогом; ни в пользу, ни во вред человеку, доверившему тебе секрет. Ты — целитель, а не банкир, у которого делают вклад и который начисляет проценты. Секрет — это символ, а не инструмент. Пользоваться им — значит стать манипулятором или подвергнуться манипуляции. Допустим, мадам Смит признается тебе, что другая твоя пациентка, мадам Джонс, — любовница ее мужа. Для чего она это делает? Просто чтобы выговориться или тем самым она пытается замарать мадам Джонс в твоих глазах и наказать ее через тебя? Ты этого не знаешь. Как бы то ни было, ты не станешь спрашивать мадам Джонс, когда ее увидишь, действительно ли она является любовницей мсье Смита. Аналогично, если мадам Джонс сама признается тебе в том, что является любовницей мсье Смита. Она не просит тебя использовать ее секрет, она просит тебя ее выслушать. Секрет, который тебе доверяют, тебе не принадлежит и не дает тебе — впрочем, как и твой статус врача — никакого права, в том числе и морального, на человека, который тебе его доверил. Использовать его или просто упомянуть в ее присутствии: «Я знаю, что вы сделали…» — это злоупотребление знанием, следовательно, злоупотребление властью. Самое простое средство не злоупотреблять этим знанием — забыть. Видишь ли, многие женщины доверяют нам свои секреты в тот момент, когда они особенно уязвимы, но ты увидишь, что они совсем не хотят, чтобы в дальнейшем к этому возвращались. Они очень благодарны нам за то, что мы забываем их секрет сразу после того, как они нам его доверили. Им нужно, чтобы их выслушали сейчас. Если женщина признается тебе, что изменила мужу, то совсем не для того, чтобы ты отпустила ей грехи — ты ведь не великая жрица и не магистр совести, — а скорее всего, для того, чтобы объяснить тебе, почему ей не нужна беременность, которую она хочет прервать. Может быть, она хочет прочесть в твоих глазах подтверждение того, что она не «монстр», желающий убить своего ребенка, а обычный человек. То, в чем она тебе признается, ты не обязана держать в голове, а уж тем более вносить в список ее грехов, поскольку — еще раз — ты здесь не для того, чтобы ее судить. Поэтому тебе не обязательно помнить ее секрет. Тебе достаточно помнить о том, что однажды эта женщина открыла тебе секрет, который ее мучил.

На следующий день в кабинет вошла женщина тридцати трех лет (она сразу нам об этом сказала) и попросила извлечь спираль.

— Вы хотите забеременеть или поменять метод контрацепции?

— Мне не нужно предохраняться, я только что развелась и больше не хочу, чтобы в моей матке торчала эта штуковина.

— Ага, — сказал он шутливо, — вы полагаете, что у вас больше никогда не будет сексуальных отношений.

— Я этого не говорила! Но сейчас в моей жизни никого нет.

— Понимаю. Но вы можете кого-нибудь встретить. Сегодня, завтра, послезавтра.

— Может быть, но я не тороплюсь найти мужчину, и поскольку это муж заставил меня установить спираль, потому что не хотел от меня детей, теперь мне не терпится от нее избавиться, чтобы больше ничто о нем не напоминало. Понимаете?

— Я вас прекрасно понимаю. А что, если мы извлечем эту спираль и установим вам другую, которая не будет иметь к вашему бывшему мужу никакого отношения? Вы не думаете, что так вам будет спокойнее?

— Нет, нет, нет! Если мне однажды понадобится контрацепция, я сразу к вам приду. Уберите эту штуковину, пожалуйста.

— Почему вы так настаивали, чтобы она оставила спираль?

— Потому что я боюсь, что с ней что-нибудь случится.

— Что с ней может случиться?

— Думаешь, ничего? Да, невозможно знать наверняка, что творится в голове у женщин, можно только догадываться, правда? Ей тридцать три года, она яркая личность, детей у нее нет, поэтому я бы удивился, если бы она решила провести всю оставшуюся жизнь в одиночестве и никогда ни с кем не встречаться. Любовь может нагрянуть внезапно. Однажды ко мне приходила женщина, постарше этой, которая тоже попросила извлечь спираль. Она только что выгнала своего партнера. Я пытался убедить ее оставить (ВКС, а не партнера, такого бы я себе не позволил!). Ей было сорок пять, и она жила с этим мужчиной три года, рожать детей больше не собиралась и поэтому могла бы проходить с этим ВКС до наступления менопаузы. Какой смысл извлекать спираль, через три месяца снова прийти и попросить установить новую, а в промежутке подвергать себя риску? Она сказала: «Хорошо, сегодня у меня месячные, и я буду стесняться, но через две недели я приду, и вы ее извлечете». Через две недели она пришла и сказала Алине: «Передайте доктору, что я правильно сделала, что послушала его и оставила спираль. Через три дня после моего визита к вам у меня начались отношения с соседом по лестничной площадке».

Родня

Постепенно я перестала ходить на обед в интернатуру и стала есть внизу, в отделении ДПБ, вместе с Анжелой, Аишей, Сильвиэн или Ириной. Каждая постепенно рассказывала мне о своей жизни. Не расспрашивая о моей. Правда, рассказывать мне было особенно нечего. Ни семьи, ни родителей, ни ребенка, ни мужа. Лишь несколько друзей, с которыми я время от времени встречаюсь, чтобы не выглядеть одиноко среди пар или чтобы избавиться от мужчины, который мне либо не нравится, либо показывает, что я слишком умна для него. Постепенно вся моя жизнь свелась к 77-му отделению. И как ни странно, меня это радовало все больше. Мне нравилось здесь находиться. Здесь было уютнее, чем в квартире, поэтому я принесла сюда свой ноутбук (Сесиль его починила) и по вечерам, поужинав у Коринны, подключалась к больничной сети в кабинете консультаций или, если Карма его уже занял, в кабинете Анжелы.

Однажды вечером оба кабинета оказались заняты.

— Хорошо, что ты здесь, — сказала Анжела — Мне надо поговорить с тобой о пациентке, которая попросилась к тебе на прием, и я назначила ей консультацию на утро пятницы.

— Хорошо…

— Это Манон.

— Манон?

— Дочь Алины.

— А… Я слышала, однажды Алина о ней говорила, но я не знала, что ее зовут Манон. Сколько ей лет?

— Завтра исполняется двадцать. Ровно наполовину меньше, чем ее матери.

— Алине сорок лет? Ей не дашь…

— Она отлично выглядит, правда? Я все время ей об этом твержу, но ты ее знаешь… Итак, много о Манон я тебе рассказать не могу, но она просила меня передать тебе сообщение.

— Да?

— Она хочет быть уверена в том, что ты не расскажешь о ней ни ее матери, ни отцу.

— Конечно. — Я пожала плечами. — Тем более что ее отца я вообще не знаю.

Анжела наклонила голову набок:

— Так я и думала… — Она опустила глаза, собрала бумаги на столе и едва заметно улыбнулась. — Я сказала ей, что ты умеешь хранить секреты, но она все равно хотела, чтобы я с тобой поговорила.

— Понимаю. Во сколько она придет?

— В восемь, — с озабоченным видом ответила она. — Это не слишком рано?

— В восемь? Но Алина приезжает не раньше половины девятого.

— Вот именно.

— Хорошо. No problemo.

В пятницу, в восемь утра, я подошла к больнице. Около лестницы стояла молодая девушка. Она затушила сигарету и протянула мне руку: